El Gobierno alemán está preparando el lanzamiento de su propio caza a través de un proyecto dirigido por Airbus después de que Berlín y París acordaran esta semana la cancelación del principal programa del Future Combat Air System (FCAS), el referido al desarrollo de un nuevo avión de combate europeo.
La inteligencia artificial (IA) es un arma de doble filo para los bancos que puede resolver en cuestión de segundos tareas de enorme complejidad y, al mismo tiempo, tomar decisiones ilegales, incurrir en sesgos o incluso multiplicar los riesgos de ciberataques y conductas ilegales, según un informe del Consejo de Estabilidad Financiera (FSB, por sus siglas en inglés) publicado este miércoles.
As the Democratic Republic of Congo grapples with another Ebola outbreak, bats have once again come under scrutiny as a possible reservoir for the virus. But according to bat ecologist Paul Webala, there is no conclusive scientific evidence linking bats to Ebola and the natural reservoir remains unknown. The current Ebola outbreak is caused by the Bundibugyo strain, a variant for which there are currently no approved vaccines or treatments, according to the World Health Organization. In this interview with Mongabay, Webala discusses why bats are often misunderstood, details the important ecological services they provide, and explains why habitat destruction may pose a greater risk for zoonotic diseases that spill over between animals and humans than bats themselves. Webala is a wildlife biologist at Maasai Mara University in Kenya who has studied bats for more than two decades. Rousettus aegyptiacus, commonly known as the Egyptian fruit bat, a widespread species found across much of Africa. Photo courtesy of Paul Webala. Mongabay: Many people immediately think of bats whenever there is an Ebola outbreak. Are bats unfairly stigmatized? Paul Webala: Bats are the second-largest group of mammals after rodents. Roughly 25% of all mammal species are bats. They play extremely important roles in ecosystems and are an integral part of biodiversity. Remove them, and entire ecological systems could begin to collapse. Unfortunately, bats are associated with many myths and misconceptions. Some communities associate them with death, evil spirits or bad omens. Because of these longstanding beliefs, bats have often been persecuted.…This article was originally published on Mongabay
Cuando el papa León XIV salió por primera vez al balcón de la plaza San Pedro, después de la fumata blanca, todo el mundo se apresuró a comentar que había recuperado la muceta y la estola. La muceta es una capa roja corta, una prenda de dignidad y honorífica, también de autoridad eclesial, que su antecesor, el papa Francisco, no usó durante su papado, en el que optó por otros signos como ir a vivir a la residencia de Santa Marta en lugar del Palacio Apostólico.
Ukraine has been sending swarms of drones to hit Russian ports, oil terminals and other facilities on the Baltic Sea — but some have veered off course en route.
Alors que les bombardements israéliens et les combats se poursuivent dans la bande de Gaza et que la situation humanitaire ne cesse de s'y dégrader, un nouveau conflit aux conséquences potentiellement dévastatrices vient d'être évité entre Tel-Aviv et Téhéran. Pour autant, rien ne semble pouvoir mettre fin à la logique d'affrontement entre ces deux ennemis.
Waqas Khan. – « Detonate » (Exploser), 2022
Courtesy Waqas Khan et Galerie Krinzinger, Vienne
Répliquer mais sans trop faire de mal, c'est la ligne de conduite choisie par l'Iran et Israël pour clore une passe d'armes dont on a pu craindre pendant plusieurs jours qu'elle dégénère en conflit régional de grande intensité. La séquence en trois temps a commencé le 1er avril avec un bombardement israélien contre une annexe du consulat iranien de Damas. Cette attaque a provoqué la mort de plusieurs gardiens de la révolution affectés au soutien militaire et logistique des alliés régionaux de Téhéran. Moins de deux semaines plus tard, dans la nuit du 13 au 14 avril, la République islamique déclenchait l'opération « Promesse honnête » avec une salve de trois cents drones et missiles, que la défense antiaérienne israélienne interceptait, pour la plupart, avec l'aide des États-Unis, de la France et du Royaume-Uni. Présentée comme un échec total par Israël et les Occidentaux, la riposte avait en réalité été annoncée plusieurs heures avant son déclenchement : la diplomatie iranienne avait en effet pris soin d'avertir les États-Unis et, par conséquent, Israël. L'opération n'a pas ciblé de centres urbains ou économiques. Les Iraniens signifiaient ainsi qu'ils ne souhaitaient pas faire de victimes civiles, et que « l'affaire [était] close ».
Dès lors, le monde a attendu avec appréhension « la riposte à la riposte à l'attaque », pour reprendre la boutade d'un commentateur d'Al-Jazira (16 avril). Elle est venue le vendredi 18 avril à l'aube sous la forme de tirs de drones israéliens contre une base aérienne proche d'Ispahan. Un bombardement hautement symbolique puisque l'attaque a ciblé sans trop faire de dégâts matériels une province où se situe le site nucléaire de Natanz, pièce maîtresse du programme iranien d'enrichissement de l'uranium. « Une riposte de désescalade », estime M. Guillaume Ancel, ancien officier français et écrivain (1). Mais les choses pourraient bien ne pas en rester là.
L'armée israélienne — qui a livré bataille à sept reprises contre ses voisins depuis 1948, la dernière fois au Liban en 2006 (2) — est bel et bien au seuil d'un huitième conflit : il l'opposerait cette fois à l'Iran. Le prélude à cet affrontement annoncé débute à la fin des années 2000, avec l'assassinat de plusieurs scientifiques iraniens impliqués dans le programme de développement nucléaire de leur pays et de pasdarans déployés en Syrie pour soutenir le régime de M. Bachar Al-Assad ou au Liban afin d'appuyer la branche armée du Hezbollah. Comme l'a montré le triptyque singulier d'avril, cette confrontation à bas bruit risque à tout moment de déraper puis d'embraser le Machrek, et au-delà.
En éclairer les contours implique de montrer comment l'évolution de la guerre en cours à Gaza pourrait inciter le premier ministre israélien Benyamin Netanyahou à durcir les hostilités avec l'Iran et à prendre le risque d'un conflit généralisé. Au grand regret des États-Unis, qui tentent vaille que vaille de maintenir le statu quo entre ces deux puissances régionales.
Aux massacres (1 160 morts et 7 500 blessés) et à la prise d'otages (250) commis par le Hamas le 7 octobre lors de son opération « Déluge d'Al-Aqsa », Tel-Aviv répond depuis par une dévastation systématique. Plus de 70 % des habitations de l'enclave palestinienne ont été détruites (3). Au 22 avril, selon un bilan fourni par le ministère de la santé de Gaza, on dénombrait 34 000 morts parmi les Gazaouis et 75 000 blessés, sans compter les disparus. Bombardée nuit et jour, parfois avec l'aide de programmes d'intelligence artificielle (4) ; ciblée sans discernement par des snipers et des drones ; forcée de se déplacer vers le sud, où elle s'entasse à la frontière égyptienne ; privée de soins après la destruction de la quasi-totalité des hôpitaux et d'aide humanitaire en raison du blocus imposé par Tel-Aviv, la population civile vit un calvaire. Au cours d'une conférence de presse le 31 janvier, le directeur du programme des urgences sanitaires de l'Organisation mondiale de la santé (OMS) Michael Ryan a évoqué une « catastrophe massive » pour une population « qui meurt de faim et qui est poussée au bord du gouffre ».
En pareilles circonstances, l'un des résultats diplomatiques majeurs de la guerre est le retour au premier plan de la question palestinienne. Les chancelleries occidentales tendaient à l'avoir perdue de vue depuis la signature des accords Abraham en 2020 et la normalisation entre, d'une part, Israël et, d'autre part, les Émirats arabes unis (EAU), Bahreïn, le Maroc et le Soudan, en attendant l'Arabie saoudite. Faute de pressions de pays arabes jusqu'alors demandeurs d'une restitution des terres palestiniennes en contrepartie d'un accord de paix, la proclamation d'un État palestinien devenait moins urgente. La guerre à Gaza a démontré l'inanité d'un tel raisonnement. Certes, aucun des États concernés n'a remis en cause cette normalisation, et si Riyad a officiellement suspendu ses discussions avec Tel-Aviv, ce n'est, de l'aveu même des proches du premier ministre et prince héritier Mohammed Ben Salman (« MBS »), que temporaire (5).
Mais Israël doit désormais faire face à un regain d'intérêt mondial pour le sort des Palestiniens. Au-delà des protestations populaires massives un peu partout dans le monde contre les crimes de guerre israéliens commis à Gaza (lire « La rue avec Gaza, les élites derrière Israël »), une âpre bataille se livre sur les plans juridique et diplomatique. Le 29 décembre, l'Afrique du Sud, soutenue par de nombreux pays non occidentaux, engageait une procédure devant la Cour internationale de justice (CIJ) demandant à cette institution dépendant des Nations unies de rendre une mesure conservatoire de protection des Gazaouis. Pretoria plaçait sa requête dans le « contexte plus large de la conduite d'Israël envers les Palestiniens pendant ses soixante-quinze ans d'apartheid, ses cinquante-six ans d'occupation belligérante du territoire palestinien et ses seize ans de blocus de la bande de Gaza ». Moins d'un mois plus tard, la CIJ rendait une décision ordonnant à Tel-Aviv d'empêcher tout éventuel acte génocidaire et d'autoriser l'accès humanitaire dans l'enclave. Cette décision ouvre la voie à de potentielles poursuites contre les principaux dirigeants israéliens. Par ailleurs, le 19 avril, la télévision israélienne Channel 12 rapportait la crainte de ces mêmes dirigeants de voir la Cour pénale internationale (CPI), qui siège à La Haye, émettre des mandats d'arrêt contre le premier ministre Netanyahou et d'autres personnalités politiques et militaires pour des violations présumées du droit international à Gaza.
Le Conseil de sécurité des Nations unies a de son côté examiné un projet de résolution algérien demandant à l'Assemblée générale « que l'État de Palestine soit admis comme membre des Nations unies » (18 avril). Si les États-Unis lui ont opposé leur veto, le texte a tout de même été approuvé par douze voix, dont celle de la France, tandis que le Royaume-Uni et la Suisse s'abstenaient. Au grand dépit de Tel-Aviv et de ses soutiens, plusieurs pays européens, dont l'Espagne, l'Irlande, Malte et la Slovénie, se disent prêts à reconnaître l'État de Palestine au nom d'une paix durable et de la stabilité au Proche-Orient. La question devient de nouveau un thème majeur au sein des organisations internationales. Conscient de l'isolement de plus en plus marqué de Washington sur ce sujet, l'ambassadeur américain Robert Wood s'est empressé de préciser que le veto ne signifiait pas une « opposition à [l'existence] d'un État palestinien » mais que la reconnaissance de ce dernier passerait par la « négociation entre les deux parties ». Les Palestiniens devraient ainsi attendre que la classe politique israélienne, farouchement opposée dans son ensemble à la solution dite « des deux États », change d'avis… (6)
Volonté de M. Netanyahou d'en découdre
Pressions internationales pour la reconnaissance de la Palestine, risque de poursuites judiciaires, surtout si Tel-Aviv décide d'appliquer son projet d'expulsion d'une partie des Gazaouis vers le Sinaï : quelle peut-être la stratégie de M. Netanyahou dans un contexte où aucun de ses objectifs militaires — élimination du Hamas et récupération des otages — n'a été atteint ? La réponse tient en quelques mots : l'extension du domaine de la guerre. Même si la désescalade avec Téhéran à laquelle Washington a beaucoup contribué se confirme, il est évident qu'un palier a été franchi dans le face-à-face irano-israélien.
C'est en effet la première fois que la République islamique vise directement le territoire israélien. Désormais, rien ne garantit que les pasdarans accepteront comme par le passé d'encaisser sans répliquer les coups portés par Tel-Aviv, y compris ceux qui les visent en Syrie. Après l'attaque du consulat iranien à Damas, nombre d'experts occidentaux ont postulé une absence de réaction de l'Iran. Ne subissait-il pas depuis des années l'élimination de ses scientifiques et de ses officiers sans riposter ? En novembre 2020, un robot mitrailleur piloté par satellite a tué Mohsen Fakhrizadeh, vice-ministre de la défense et chef de l'Organisation de la recherche et de l'innovation (Sépand) — considéré comme le « père » du programme nucléaire iranien —, sans que Téhéran concrétise sa menace de « vengeance implacable » (7).
Mais, cette fois, l'Iran n'a pas tardé à répliquer et a surtout démontré que son armée était capable d'infliger des dommages à Israël. Certes, les trois cents engins utilisés ont presque tous été neutralisés. Mais que se passera-t-il demain si, fort des enseignements tirés de l'analyse du mode de défense utilisé par Israël et ses protecteurs, Téhéran déclenche sans crier gare une attaque avec du matériel balistique bien plus rapide et sophistiqué ? « En cas d'action décisive d'Israël, nous répondrons de manière immédiate et maximale », a prévenu le ministre des affaires étrangères iranien, M. Hossein Amir Abdollahian (20 avril).
Dans ce possible crescendo, il ne faut pas non plus négliger la volonté obsessionnelle de M. Netanyahou d'en découdre avec l'Iran. Pour le premier ministre, il ne s'agit pas uniquement de concevoir une manœuvre afin d'échapper aux poursuites judiciaires dans son pays en maintenant ce dernier dans un état de guerre exigeant l'unité nationale et réduisant la probabilité d'élections anticipées lors desquelles son impopularité lui vaudrait à coup sûr une défaite (8). Cibler l'Iran ne vise pas non plus seulement à détourner l'attention internationale des tueries à Gaza et à torpiller les initiatives diplomatiques en faveur de la naissance d'un État palestinien. M. Netanyahou tient bel et bien l'Iran pour le principal ennemi d'Israël — la seule force militaire, depuis la chute du régime irakien de Saddam Hussein, à constituer une menace existentielle.
Waqas Khan. – « Eruption », 2022
Courtesy Waqas Khan et Galerie Krinzinger, Vienne
Le 27 septembre 2012, à la tribune des Nations unies, il brandissait le dessin sommaire d'une bombe à mèche en affirmant que Téhéran était en passe de se doter de la bombe nucléaire. « Au printemps prochain, affirmait-il, au maximum l'été prochain, au rythme où [les Iraniens] poursuivent actuellement l'enrichissement [de l'uranium], ils pourront passer à l'étape finale. Ils n'ont besoin que de quelques mois, peut-être quelques semaines, avant d'avoir suffisamment d'uranium enrichi pour la première bombe nucléaire. » Un arrangement avec la vérité, un de plus, puisque quelques mois plus tôt, le ministre de la défense israélien Ehoud Barak et son chef d'état-major Benny Gantz affirmaient publiquement que l'Iran n'avait ni l'intention ni les moyens de se doter de la bombe (9).
Quelques semaines plus tard, et tandis que les informations se multipliaient à propos de négociations entre les États-Unis et l'Iran pour parvenir à un accord sur cet enjeu nucléaire — conclu en juillet 2015 au grand dam de Tel-Aviv —, M. Netanyahou affirmait dans un discours à Jérusalem se sentir « prêt s'il le faut » à déclencher une attaque contre les sites nucléaires iraniens. Par la suite, lors de la campagne électorale de mars 2015 qui allait lui permettre d'obtenir un quatrième mandat, il martelait à l'envi son mot d'ordre : « Pas d'État palestinien, pas de nucléaire iranien. »
Cette possibilité d'une guerre israélo-iranienne structure les rapports de forces au Proche-Orient et dans le Golfe. Pour les monarchies pétrolières, l'hostilité de Tel-Aviv à l'égard de Téhéran tient à la fois de la bénédiction et de la menace. Riyad comme Abou Dhabi comptent sur Israël pour remédier au désengagement des États-Unis de la région. Même si l'Arabie saoudite et l'Iran sont convenus d'atténuer leurs tensions bilatérales grâce à l'entremise de la Chine, la défiance demeure (10). Dans les mosquées du royaume, on continue de qualifier les chiites d'apostats. En 2010, le roi Abdallah demandait au président Barack Obama de « couper la tête du serpent », autrement dit de détruire le programme nucléaire iranien. Les dirigeants saoudiens et émiratis estiment que Téhéran doit avoir tiré les leçons de l'invasion de l'Irak et du changement de régime de 2003. Se prémunir d'un tel risque nécessite, pour la République islamique, l'acquisition de l'arme atomique. Mais, dans le même temps, les monarchies pétrolières craignent les retombées immédiates d'une guerre. La peur est particulièrement perceptible à Dubaï ou au Qatar, dont les installations pétrogazières, énergétiques et de dessalement d'eau sont à portée immédiate. Pour ces monarchies incapables de se défendre seules et tétanisées à l'idée de subir les affres endurées par les Koweïtiens en 1990, l'idéal serait de laisser Israël s'occuper seul du sale boulot. Riyad et Abou Dhabi se sont d'ailleurs employés à minimiser leur rôle dans la défense d'Israël lors de l'attaque du 13 avril.
Côté iranien, on a toujours nié le caractère militaire du programme nucléaire en avançant même parfois que fabriquer la bombe serait contraire aux préceptes islamiques réservant la capacité d'une destruction totale de l'humanité au seul pouvoir divin. Et, si Israël continue d'être vilipendé par la propagande du régime, le temps semble loin où le président Mahmoud Ahmadinejad qualifiait ce pays de « créature artificielle qui ne survivra pas (11) ».
Pourtant, jeudi 18 avril, le général Ahmad Haghtalab, chef de la division de la sécurité nucléaire au sein du Corps des gardiens de la révolution, mettait en garde Israël en affirmant que son pays pourrait réviser sa doctrine nucléaire en utilisant de nouvelles armes : « Si le régime sioniste veut prendre des mesures contre nos centres et installations nucléaires, il fera certainement face à notre réaction. Pour la contre-attaque, les installations nucléaires de ce régime seront ciblées avec des armements avancés. »
Un discours qui va conforter l'attitude belliciste de M. Netanyahou tout en compliquant la tâche des États-Unis. Quelle sera en effet l'attitude de Washington si M. Donald Trump revient à la Maison Blanche, lui qui fut à l'origine du torpillage de l'accord de 2015 ? Peu enclin à engager son pays dans une nouvelle guerre, il pourrait néanmoins lâcher la bride au premier ministre israélien et lui assurer un approvisionnement constant en armements. Quoi qu'il en soit, M. Netanyahou dispose d'une solution de rechange : mettre à exécution sa menace d'une guerre totale contre le Hezbollah libanais. Fin mars, l'armée israélienne annonçait avoir frappé « environ 4 500 cibles du Hezbollah » et en avoir tué « plus de 300 membres » depuis le 7 octobre 2023. Dans un contexte d'échanges de tirs quotidiens, le parti chiite et Tel-Aviv ont veillé jusqu'à présent à éviter l'escalade mais, là aussi, l'embrasement guette. Et, contrairement à 2006, où il avait opté pour la retenue, rien ne dit que Téhéran ne volera pas cette fois au secours de son allié.
(2) Lire Tania-Farah Saab, « Un conflit de trente-trois jours », dans « Liban. 1920-2020, un siècle de tumulte », Manière de voir, n° 174, décembre 2020 — janvier 2021.
Владимир Харитонов — один из тех, кто сегодня формирует независимый русскоязычный книжный мир за пределами России. В интервью T-invariant технический директор издательства Freedom Letters и глава издательского проекта Свободного университета рассказал, чем нынешний тамиздат отличается от советского самиздата и почему бумажная книга по-прежнему жива — несмотря на TikTok.
T-invariant:Вы работаете в разных «издательствах в изгнании». В чем их специфика?
Владимир Харитонов: Во-первых, это издательский проект Свободного университета — объединения преподавателей, которые сами ушли или были уволены из российских вузов. Сегодня это около 200 преподавателей и несколько тысяч студентов ежегодно. С 2022 года издательство Свободного университета выпускает журнал «Палладиум», уже вышло 17 номеров. Сейчас журнал выходит четыре раза в год. Как правило, каждый выпуск посвящен определенной теме и готовится коллегами из разных факультетов. Последний номер стал исключением: он полностью состоит из двух докладов «Мемориала» о военных преступлениях России. Кроме того, мы издаем научные и научно-популярные книги, написанные нашими профессорами или рекомендованные ими к публикации. В издательстве Freedom Letters я технический директор, отвечаю за выпуск книг. Это издательство совсем другого профиля: оно специализируется преимущественно на литературе для самой широкой читательской аудитории.
СПРАВКА T-INVARIANT
Владимир Харитонов родился в Свердловске в 1969 году. Окончил Уральский госуниверситет (УрГУ). Кандидат философских наук. Много лет преподавал историю культуры в УрГУ, вел курс цифрового книгоиздания в ВШЭ. Читает курс издательского дела в Свободном университете. Работал в издательствах УрГУ, «У-Фактория», «Ультра.Культура», «АСТ» и «Кабинетный ученый». Специалист по электронным книгам (много лет работал консультантом в Bookmate) и авторскому праву, аналитик книжного рынка. Его статьи и комментарии выходили в «Новой газете», «Горби», «Новой газете.Европа», Russia.Post, «Горьком», «Университетской книге» и др. С 2022 года живет в Латвии. Технический директор Freedom Letters, директор издательства Свободного университета.
T-i:Верно ли, что большинство русскоязычных издательств за пределами России сегодня в первую очередь издают то, что невозможно издать в России?
ВХ: За последние годы из России уехало довольно много самых разных людей. В том числе — людей, которые читают книги, пишут книги и, естественно, издают книги. Спектр русскоязычных издательств в эмиграции довольно широк. Но вы правы: значительную часть их продукции составляют книги, которые сегодня невозможно выпустить в России. А поскольку список запретов постоянно расширяется, потребность в зарубежных издательствах остается высокой.
T-i:Как вам кажется, в чем главное отличие советского самиздата от нынешнего тамиздата? Выполняют ли современные русскоязычные издательства за рубежом ту же функцию?
ВХ: Думаю, ситуация все-таки иная. Буквально в прошлом году вышла книга «Книжный клуб ЦРУ» (The CIA Book Club: The Best Kept Secret of the Cold War) британского писателя и журналиста Чарли Инглиша. Она рассказывает о том, как при поддержке американских спецслужб печаталась и переправлялась в Польшу нелегальная литература для движения «Солидарность». Очень интересная книга. И из нее я вынес две важные вещи. Во-первых, советское общество было гораздо более подавленным и репрессивным, чем современная Польша. Поляки были значительно лучше готовы к борьбе со своим режимом. ЦРУ поставляло в Польшу оборудование для подпольных типографий. В СССР ничего подобного не было: существовало лишь нелегальное тиражирование уже созданных текстов. Во-вторых, сегодня такая деятельность попросту невозможна — да и не нужна. Есть интернет. Несмотря на блокировки, запреты, VPN и прочие ограничения, информация все равно попадает в Россию, в том числе и книги в цифровом формате. Цифровая дистрибуция стала важным каналом распространения книг, выпущенных издательствами в эмиграции.
T-i:Что вы думаете о цензуре, от которой сегодня вынуждены уходить авторы? Есть мнение, что цензура не всегда зло: в советские годы она существовала, но тот период оставил множество выдающихся произведений. Да и в целом ограничения в той или иной форме есть почти во всех странах мира.
ВХ: К цензуре я отношусь, естественно, отрицательно. В конечном счете это нарушение конституционных принципов свободы слова и свободы выражения мнений. При этом различные формы ограничений существуют во многих странах. Россия в данном случае просто особенно показательный пример.
Что касается советского опыта, то подобные рассуждения кажутся мне художественным преувеличением. Да, были написаны книги, которые читают до сих пор. Но важно помнить: создавались они не благодаря цензуре, а вопреки ей. Их авторы рассчитывали, что однажды эти тексты все-таки увидят свет.
T-i:Очевидно, существуют идеи, которые невозможно опубликовать практически нигде. Где проходит граница между цензурой и разумными ограничениями?
ВХ: Каждое общество определяет эту границу самостоятельно. В этом смысле показателен пример США. Федеральное правительство не имеет права вводить цензуру, однако ограничения могут вводиться на уровне отдельных штатов. Именно это мы сейчас и наблюдаем: растет число запретов, касающихся библиотек, детской и подростковой литературы. Американское общество переживает этот конфликт прямо сейчас, и многие — читатели, авторы, библиотекари — пытаются этим ограничениям противостоять. Могу их только поддержать.
T-i:Что вы ощущаете, когда берете в руки книгу, где вместо слов — закрашенные полосы? Можно ли воспринимать такие издания как раритеты и символы эпохи, которые необходимо сохранить для потомков?
ВХ: Прежде всего я испытываю грусть и возмущение. Я даже представить себе не мог, что из философских трактатов снова начнут вымарывать отдельные слова. К этому я оказался совершенно не готов. Наверное, потому что хорошо помню советские времена и то ощущение свободы, которое пришло после отмены цензуры. Казалось, мы наконец оказались в мире, где можно публиковать разные книги, а ответственность за них несут только авторы и издатели — перед своими читателями и обществом.
Конечно, нынешние демонстративно (или под давлением) зацензуренные издания можно воспринимать как раритеты. Но когда видишь количество зацензурированных книг и книг, которые сегодня невозможно издать, это вызывает прежде всего грусть, печаль и возмущение. Нормально относиться к этому невозможно. Недавно мне попалась биография довольно известного в научной среде человека, в которой был закрашен целый абзац. Просто невозможно понять, о чем там шла речь. Да, этот человек был гомосексуалом. Ничего страшного или предосудительного в этом нет. Это часть его жизни, которая, безусловно, повлияла на его судьбу и жизненный путь. Но читатель об этом уже не узнает. Точнее, сможет узнать где-то еще, но сама книга окажется неполной, словно обглоданной. И это очень грустно.
Одна из самых известных жертв цензуры в современной России — биография «Пазолини. Умереть за идеи» Роберто Карнеро. Фото: Новая газета
T-i:Известны случаи, когда авторы, находящиеся в России, заключают договоры так, чтобы издательство получало права только на издание и распространение книги на территории России. Таким образом автор оставляет за собой возможность издаваться за рубежом. Вы слышали о таких случаях? Или это уже тенденция?
ВХ: Я о таком не слышал. Но ничего странного в этом нет. Хотя бы потому, что российское законодательство, а именно четвертая часть Гражданского кодекса, посвященная интеллектуальным правам, прямо говорит: автор вправе распоряжаться своим произведением так, как считает нужным. Издательский договор — это гражданско-правовой договор, и автор может разрешить или не разрешить издательству использовать произведение теми способами, которые сам определит. В этом смысле власть над произведением остается у автора. Например, он может разрешить издательству выпустить книгу на русском языке и продавать ее только в России. Или продавать по всему миру. Может передать права на переводы и заключение соглашений с зарубежными издателями, а может оставить эти права за собой. От этого, разумеется, может зависеть и размер авторского вознаграждения. Не исключено, что авторы, сохраняющие за собой права на переводы, теряют в доходах — иногда немного, иногда существенно.
Главные новости о жизни учёных во время войны, видео и инфографика — в телеграм-канале T-invariant. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Пока отношение к российским издателям за рубежом остается сложным, хотя за последние годы оно стало мягче. После начала войны многие иностранные издательства прямо заявляли, что не будут работать с российскими партнерами. Некоторые позднее пересмотрели эту позицию и начали постепенно восстанавливать контакты. Есть ли сейчас активное взаимодействие по продаже прав на книги российских авторов, я, честно говоря, не знаю. Но и раньше это не было значимой частью издательского бизнеса. Скорее редкость и исключение — особое везение для автора и издателя.
T-i:Еще одна проблема российских издателей. Допустим, вышел перевод научно-популярной книги профессора из Беркли, а университет впоследствии признан в России нежелательной организацией. Что в такой ситуации делать издателю?
ВХ: История очень сложная для всех. Особенно если посмотреть на список организаций, признанных нежелательными. Там ведь оказались одни из сильнейших мировых научных центров. Если брать только американские университеты, то это Беркли, Стэнфорд, Йель и многие другие выдающиеся образовательные и исследовательские институции. У многих из них есть собственные академические издательства, а переводы их книг всегда были важной частью российского интеллектуального и научного книжного рынка. Поэтому происходящее выглядит очень дурно и очень печально.
Я надеюсь, что когда-нибудь это закончится. Сейчас мы переживаем какую-то темную полосу в истории российской науки и книгоиздания. Мне трудно представить, что подобная ситуация может продолжаться бесконечно. Хотя, с другой стороны, когда Россия начала полномасштабную войну против Украины, многим это тоже казалось невозможным. Я очень хорошо помню это ощущение — будто произошло что-то совершенно немыслимое. Полный абсурд и катастрофа. Но мы каким-то образом продолжаем жить внутри этого абсурда.
СПРАВКА T-INVARIANT
После включения в реестр «нежелательных организаций» в РФ крупнейших западных университетов глава Совета по правам человека (СПЧ) при президенте РФ Валерий Фадеев призвал не учиться в них и не иметь с ними никаких дел. «Нельзя вести дела и проекты с этими организациями, их финансировать или от них получать деньги <…> теперь, когда Йельский университет объявлен нежелательной организацией, и учиться там не надо, и детям туда не надо ехать учиться, надо подумать о том, закончить ли там работать», — отметил Фадеев. Кроме того, глава СПЧ предположил, что едва ли в РФ будет запрещено изучать исследования, проведенные в этих университетах, и посоветовал при наличии каких-либо сомнений «не стесняться» консультироваться с ФСБ или прокуратурой.
T-i:Как, по-вашему, рассуждают ваши коллеги, которые остались в России? Что помогает им держаться и работать?
ВХ: Не все могут уехать. Да и не все должны уезжать. В России остались люди, которые читают книги, и остались издатели, которые продолжают эти книги для них выпускать. Для многих из них хорошая книга — это книга не о том, как прекрасна война, а о том, насколько она страшна. Мне кажется, они занимаются важным и нужным делом. Даже если речь не идет о книгах про войну. Кто-то издает книги о том, как оставаться нормальным человеком. Кто-то — романы о нашей сложной жизни. Кто-то выпускает книги, способные поддержать и утешить человека, которому тяжело переживать происходящее.
Для многих книжников именно это и остается главным источником мотивации. И не только для издателей. То же касается людей, которые продолжают организовывать книжные ярмарки. Книжная ярмарка — одна из немногих форм культурной жизни, которая кажется мне особенно важной сегодня. Она позволяет людям увидеть, что вокруг есть другие люди, которые читают хорошие книги, а не идут воевать.
T-i:Недавно у нас было интервью с авторами книги «Начальник сказок» Лидой Канашовой и Алексеем Федорченко. Среди прочего мы обсуждали проблему: написано много, прочитано мало, а прочитанное быстро забывается. Как вам кажется, книги действительно влияют на людей?
ВХ: Конечно, влияет.
Актуальные видео о науке во время войны, интервью, подкасты и стримы со знаменитыми учёными — на YouTube-канале T-invariant. Станьте нашим подписчиком!
T-i:Тогда почему мы продолжаем совершать одни и те же ошибки?
ВХ: Потому что все происходит очень медленно. Как сказал когда-то Брюс Стерлинг, будущее уже наступило, просто оно неравномерно распределено. Не бывает так, что мы выпускаем хорошую книгу, все ее читают — и мир становится лучше. Так это не работает. Пару лет назад я был на встрече русскоязычной академической диаспоры. Туда пришла бывший замдиректора Института «Открытое общество», работавшая еще в 1990-е годы. И я снова подумал о том, какое огромное дело тогда делал этот фонд. Например, существовал список книг, на перевод и издание которых можно было получить грант. Многие из этих книг были опубликованы. И практически все люди, собравшиеся на той встрече, эти книги читали. Вот так влияние книг и работает. Не стоит переоценивать их воздействие. Но и недооценивать тоже не стоит. Возможно, научные и научно-популярные книги не так эффективны, как пропаганда. Но они работают.
T-i:Почему же пропаганда оказывается эффективнее?
ВХ: В том числе потому, что люди мало читают.
Чтение помогает человеку выстраивать сложную картину мира. Она не обязательно будет правильной — плохих и глупых книг тоже хватает. Само по себе чтение никого автоматически лучше не делает. Но мир в голове становится сложнее. И речь не обязательно о научной литературе. Человек, который всю жизнь читает Диккенса, тоже получает очень сложное представление о человеческих отношениях, судьбах, мотивах и поступках людей.
Проблема в том, что книги читают далеко не все. А пропаганда предлагает простые объяснения сложных явлений. Именно поэтому она часто оказывается более убедительной. Другое дело, что такая картина мира начинает разрушаться, когда сталкивается с реальностью. Когда возникают вопросы, на которые внутри этой системы нет ответа. Например, если на заправках вдруг нет бензина, никто не объясняет это ударами по нефтеперерабатывающим заводам. И тогда человеку приходится искать другие объяснения происходящему.
T-i:Значит ли это, что вы надеетесь: холодильник все-таки победит телевизор?
ВХ: В каком-то смысле да. Вспомним пирамиду Маслоу: человеку нужно есть, пить, одеваться, иметь крышу над головой. Когда на этом уровне возникают проблемы, ко всему остальному он начинает относиться более критично.
T-i:Но люди, особенно молодежь, читают все меньше?
ВХ: Вам так кажется? Я бы не согласился. Дети действительно стали меньше читать для удовольствия. А вот молодежь, если говорить о людях 20–30 лет, как раз читает довольно много. Другое дело, что книги стали частью экономики внимания. С появлением интернета и цифровых технологий они оказались в одном ряду с кино, музыкой, социальными сетями, новостными сайтами и множеством других способов потребления контента. И положение книг в этой конкуренции не самое выгодное: читать роман сложнее, чем смотреть сериал. Это требует больше времени и интеллектуальных усилий. На хороший роман уйдет 10–15 часов. За это же время можно посмотреть два сезона сериала, а если сериал британский — то и все четыре.
[[socialnetworks]]
С другой стороны, лет семь назад неожиданно выяснилось, что аудиокниги прекрасно конкурируют со всеми остальными форматами. Их можно слушать во время пробежки, прогулки с собакой, уборки или поездки на работу. В результате мировая книжная индустрия, включая российскую, переживает настоящий бум аудиокниг. Сейчас этот рынок растет уже не так стремительно, как раньше, но по-прежнему обеспечивает значительную часть цифровых продаж. В США продажи аудиокниг уже превысили продажи электронных текстовых книг. В России аудиокниги, насколько я помню, составляют около 40% цифрового рынка.
Конечно, проще смотреть короткие ролики в TikTok или листать Reels. Но это проблема не только детей. Взрослые занимаются ровно тем же самым. Не уверен, что здесь вообще есть серьезная возрастная зависимость.
T-i:А что происходит с бумажными книгами? За счет чего они продолжают существовать?
ВХ: С ними все хорошо. Бумажная книга остается идеальным носителем для многих типов информации. Когда мы говорим о книгоиздании, мы часто слишком обобщаем. На самом деле существует огромное количество совершенно разных книг. Они создаются по-разному, для разной аудитории, по-разному производятся и распространяются. Между издателем детской книги и издателем монографии по квантовой физике почти нет ничего общего, кроме того, что оба занимаются книгами.
Бумажная книга остается очень удобным и привлекательным объектом. Ее приятно держать в руках. Она может быть прекрасно сделана. И, что любопытно, именно на фоне цифровизации спрос на красивые, качественно оформленные книги только растет. Более того, для многих молодых людей бумажная книга стала способом отвлечься от телефона. И одновременно — способом показать окружающим, что они проводят время не бессмысленно, а читают роман или научно-популярную книгу.
На последней Франкфуртской книжной ярмарке я с удовольствием обнаружил огромный зал, полностью посвященный Young Adult-фэнтези — литературе для молодых взрослых. Там стояли очереди из сотен людей за автографами авторов. Сами книги, может быть, и не вершина полиграфического искусства, но очень близки к этому. Они сделаны с любовью, вниманием и заботой о читателе. Такие книги хочется держать в руках, фотографировать и показывать другим. И мне кажется, что это одно из доказательств того, что бумажная книга по-прежнему жива и популярна. Конечно, книгоиздание меняется.
T-i:Какие изменения вы видите?
ВХ: Например, рост самиздата. Радикально меняется сама функция издателя: многие задачи, которые раньше были привязаны именно к издательству, сегодня могут выполняться и без него. Появились электронные книги, и это уже существенная часть современного книжного рынка. Я хорошо помню выставку BookExpo America 2012 года. Тогда американские издатели всерьез опасались, что электронные книги «сожрут» бумажные. При этом они с удивлением наблюдали рост продаж бумажных изданий и с тревогой ждали момента, когда этот рост остановится. За последующие десять-пятнадцать лет ситуация стабилизировалась. Выяснилось, что электронные и бумажные книги прекрасно сосуществуют. Исчезать начал другой сегмент — карманные издания для массового рынка: дешевые карманные издания в мягкой обложке на газетной бумаге. Когда-то именно с таких книг началась история издательства Penguin.
Главным преимуществом масс-маркета была дешевизна. Читатель мог практически не раздумывать о покупке: за пять-шесть долларов получить легкое удовольствие, быстро прочитать книгу и так же быстро о ней забыть. Сегодня этим же свойством обладают электронные книги. Поэтому целые жанры постепенно уходят в цифру. Например, огромная часть любовных романов сегодня существует именно в электронном формате. Такие книги редко перечитывают: их читают один раз, и на этом взаимодействие заканчивается. Хотя, конечно, есть коллекционеры, которые до сих пор собирают целые шкафы романов, например, издательства Harlequin.
Революция произошла и в типографском деле. Я имею в виду печать по требованию и существенное удешевление малых тиражей. Особенно сильно это повлияло на академическое книгоиздание. Большинство американских университетских издательств практически полностью перешли на печать по требованию. Сегодня никто не печатает большие тиражи научных монографий: аудитория у них слишком небольшая, а традиционная печать обходится дорого. Печать по требованию оказалась очень удачным решением.
T-i:В киноиндустрии пиратство сегодня фактически узаконено. А как обстоят дела с пиратством в книгоиздании?
ВХ: Традиционные издатели, конечно, стараются соблюдать авторские права. Они понимают, что рано или поздно нынешняя ситуация закончится и правовая система снова будет работать в полном объеме. Но при этом пиратское книгоиздание существует давно. Просто оно остается нишевым явлением. Если зайти, например, на «Авито», можно найти пиратские переводы и издания многих авторов, включая Стивена Кинга (после начала полномасштабной войны он отказался заключать новые контракты с российскими издательствами. — T-i). Издатели ничего не могут с этим сделать, поскольку не представляют интересы автора. Сам автор тоже не может бороться с нарушениями, находясь в Америке. И касается это не только Кинга. Подобная ситуация существует и в нишевой научной фантастике, и во многих других сегментах. Во многом эта история связана не с войной, санкциями или политикой, а с тем, что авторское право далеко не всегда эффективно отвечает на реальные потребности читателей.
T-i:Как вам кажется, какие книги сегодня выгодно издавать? Существует ли какой-то беспроигрышный вариант?
ВХ: Не знаю. Я занимаюсь книгами, которые считаю нужными. Возможно, для не очень большой аудитории. Если бы я знал рецепт будущего бестселлера, то, наверное, давно владел процветающим издательством. На самом деле такого рецепта не существует. Есть множество книг о том, как написать бестселлер, но все это, конечно, неправда. История книгоиздания знает огромное количество случаев, когда издатели ошибались. Вспомните хотя бы Марселя Пруста. Первый том «В поисках утраченного времени» ему пришлось издавать за собственный счет после отказов издателей. Сегодня в это трудно поверить.
Пражская книжная башня (сентябрь 2025 года). Фото: «Слова вне себя»
ВХ: Мы еще до конца не определились, но очень надеюсь, что получится сделать презентацию наших книг, прежде всего — «Основного закона» Елены Лукьяновой.
T-i:Есть ли книга, изданием которой вы особенно гордитесь?
ВХ: Таких книг немало. Ну, например, «Капитализм и шизофрения» Жиля Делеза и Феликса Гваттари — одна из важнейших философских книг XX века. «Монтайю» Ле Руа Ладюри, одна из ключевых книг исторической школы Анналов. «Критика цинического разума» Слотердайка — очень актуальная книга, мне кажется.
Поддержать работу T-invariant вы можете, подписавшись на наш Patreon и выбрав удобный размер донатов.
Rep. Nancy Mace (R-S.C.) endorsed South Carolina Attorney General Alan Wilson (R) in the Palmetto State’s GOP gubernatorial primary after she lost the initial primary Tuesday. “I want you to know that I’m going to endorse Alan Wilson for governor,” Mace told supporters after polls closed. “I want a law-and-order governor, and that law-and-order governor is going to…
Rep. Nancy Mace (R-S.C.) endorsed South Carolina Attorney General Alan Wilson (R) in the Palmetto State’s GOP gubernatorial primary after she lost the initial primary Tuesday. “I want you to know that I’m going to endorse Alan Wilson for governor,” Mace told supporters after polls closed. “I want a law-and-order governor, and that law-and-order governor is going to…
Progressive oyster farmer Graham Platner easily won the Democratic contest Tuesday to take on Sen. Susan Collins (R-Maine) — officially teeing up one of this year’s marquee Senate races. Platner was expected to win the Democratic primary, but recent revelations over a sexting scandal and his alleged toxic conduct from several ex-girlfriends have rocked his campaign and rattled…
Progressive oyster farmer Graham Platner easily won the Democratic contest Tuesday to take on Sen. Susan Collins (R-Maine) — officially teeing up one of this year’s marquee Senate races. Platner was expected to win the Democratic primary, but recent revelations over a sexting scandal and his alleged toxic conduct from several ex-girlfriends have rocked his campaign and rattled…
Nevada Gov. Joe Lombardo (R) is projected to face state Attorney General Aaron Ford (D) in the his bid for a second term as the Silver State’s top executive, according to Decision Desk HQ. Although Lombardo cruised to victory in his GOP primary Tuesday, the incumbent will face an uphill battle in a tough political…
Login
