A rede de ligações aéreas entre o continente e os Açores continua a ser ajustada com novas rotas e reforços de capacidade, num movimento que procura responder à procura crescente por viagens entre os dois territórios. A mais recente alteração envolve a abertura de uma ligação direta a uma das ilhas menos servidas do arquipélago.
De acordo com o Jornal Económico, a TAP Air Portugal passou a operar uma nova rota entre Lisboa e a ilha de Santa Maria, nos Açores, reforçando a presença da companhia no arquipélago. A ligação arrancou com duas frequências semanais, programadas para quintas-feiras e domingos.
Segundo a mesma fonte, os voos partem de Lisboa ao início da tarde, com chegada a Santa Maria pouco depois, enquanto o regresso à capital ocorre ainda no mesmo dia, ao final da tarde.
A operação vai variar consoante a época do ano, com diferentes aeronaves atribuídas à rota. A mesma fonte refere que, durante o verão, será utilizado o Airbus A320neo, com maior capacidade de passageiros, enquanto no restante período do ano a ligação será assegurada pelo Embraer 190.
Esta adaptação permite ajustar a oferta à procura sazonal, mantendo a regularidade da ligação ao longo do ano.
A nova rota para Santa Maria surge integrada num conjunto mais amplo de alterações na operação da TAP para os Açores. Está também prevista a abertura de uma nova ligação entre o Porto e a ilha Terceira, com início marcado para o início de julho.
Com estas alterações, a companhia reforça a presença no arquipélago, onde já mantém ligações regulares a outras ilhas a partir de Lisboa.
Conforme o Jornal Económico, com a soma destas novas rotas às já existentes entre Lisboa, Ponta Delgada e Terceira, a TAP passa a disponibilizar um total de 48 voos semanais entre o continente e o arquipélago dos Açores.
O reforço da operação insere-se numa estratégia de aumento da conectividade aérea entre regiões, garantindo maior frequência de ligações ao longo da semana.
Leia também: ‘Maldivas portuguesas’: espanhóis rendidos ao parque de campismo desta ilha algarvia
"Estoy hoy aquí confesando haber sido víctima del hechizo de Dios". Así de rotundo ha concluido este domingo sus palabras ante el papa León XIV el actor malagueño Antonio Banderas, quien también ha subrayado que el "arte debe de ser una alternativa a la violencia".
Banderas ha sido uno de los participantes en el encuentro 'Tejer redes con el mundo de la cultura, del arte, la economía y el deporte' celebrado este domingo por la tarde en el Movistar Arena. En él ha destacado que "la relación entre la Iglesia y el arte ha sido determinante" y que "la Iglesia ha sido el mayor productor de arte de la humanidad".
El actor, recoge Efe, ha recordado que 'Godspell', el musical que ha dirigido recientemente y que es una obra creada en el país de origen del pontífice estadounidense, significa 'el hechizo de Dios'.
El actor ha agradecido al papa haber tenido el gesto de reunir en este acto a los representantes de la sociedad civil. Un gesto "necesario" según Banderas, quien ha seguido recordando los vínculos entre las artes a la religión y ha apuntado, por ejemplo, que "con total seguridad la figura más representada en la historia del arte ha sido Jesucristo".
#VisitaPapaRTVE | Antonio Banderas a León XIV
— RTVE Noticias (@rtvenoticias) June 7, 2026
"Yo hoy estoy aquí, Santo Padre, para confesar haber sido víctima del hechizo de Dios"
Síguelo en DIRECTO en #Canal24horas y @La1_tve pic.twitter.com/7mb0CseLNV
Asimismo, ha recordado que el arte no es solo belleza sino también "pregunta, reflexión, contraste y revolución". Y el arte, ha añadido, "debe ser una alternativa a la violencia. Todas las violencias", momento en que ha sido interrumpido por los aplausos del público.
"Así como lo hizo el propio Cristo, el artista debe actuar con valentía y no abandonar el ser instancia crítica a la sociedad, al propio arte, y a la propia religión", ha continuado un emocionado Banderas antes de acudir a saludar y estrechar la mano al papa.
Banderas, entre más aplausos, ha finalizado con un guiño hacia la Orden de San Agustín a la que pertenece León XIV, haciendo suyas las palabras del santo: "Decís vosotros que los tiempos son malos. Sed vosotros mejores y los tiempos serán mejores. Vosotros sois el tiempo". Tras su intervención, Banderas ha estrechado la mano del pontífice, con quien ha intercambio amigables palabras y quien le ha entregado un obsequio.
Siempre fiel a la Semana Santa malagueña, ha recordado las celebraciones de cuándo era niño junto a su madre, las saetas y el recuerdo de la gente en busca de Dios. Y ha definido a Cristo como "un icono de paz, de amor y de sacrificio, rodeado de un misterio inagotable".
Todavía con la resaca emocional por la vigilia de los jóvenes encima, los católicos españoles han salido en masa a llenar el centro de Madrid, en una misa histórica que se recordará durante años. Más de 1,2 millones de fieles se han congregado en la Plaza de Cibeles para atender la eucaristía presidida por el papa León XIV este domingo, por la fiesta del Corpus Christi. Una de las grandes fiestas para los cristianos: llegados desde todos los rincones de España y del mundo, algunos han esperado toda la noche en Cibeles para poder ver al santo padre.
“Hoy la Iglesia que camina en Madrid se convierte en casa abierta y asamblea convocada por Dios”, ha señalado el arzobispo de la capital, José Cobo, al comienzo de la misa. Desde el suelo, miles de ojos estaban puestos en el pontífice. Con sillas plegables, echados sobre esterillas en el suelo o bajo la sombra de los árboles, los fieles llenaban la plaza desde primera hora de la mañana.
Una de las primeras en llegar ha sido María Paula, que ha esperado la llegada del santo padre a Cibeles desde la noche pasada. Peruana residente en Madrid desde hace seis meses, quizás sea una de las personas entre el público con una relación más estrecha con León XIV. “Yo participaba en las misas que él hacía”, comenta con ilusión. Esta mujer era una de las cincuenta personas que acudían a las misas dominicales que el entonces obispo de Callao, Robert Prevost, ofició durante su etapa en el país sudamericano.
“Él es peruano por voluntad propia”, dice sobre un papa nacido en Estados Unidos pero que desarrolló buena parte de su carrera eclesiástica en Perú. Un “orgullo” para todos los ciudadanos de este país. Cuando Prevost fue designado para ser el sucesor de Francisco al frente de la Iglesia, María Paula lo vivió como “una emoción muy grande” por la cercanía que había tenido con el santo padre. Ahora, ha pasado de ser parte de ese medio centenar de fieles que lo acompañaba en Callao a presenciar una misa multitudinaria para más de un millón de personas en Madrid.
La familia de María Paula está en Perú, por lo que ha acudido a la misa junto a algunas amigas. Como ella, son mujeres inmigrantes. Sienten que el papa intercede por las personas en su situación: “Me parece muy bien que esté apoyando a los inmigrantes, que sufrimos un poco al llegar a otro país que no conocemos”, agradece esta mujer. En este proceso, ha tenido que adaptarse a una nueva cultura y diferentes formas de vida, explica, por lo que para ella es un reconocimiento que León XIV hable sobre su situación durante su visita a España.
El mensaje que el papa está dando sobre la inmigración en esta visita también es el más valorado por Iván. Padre de dos hijas, ha llegado esta misma mañana a Madrid desde Yepes (Toledo). Cree que para ellas es bueno oír hablar al santo padre sobre la integración de los inmigrantes y la cercanía hacia los pobres y los más necesitados: "Que al final es el mensaje de la Iglesia".
Las palabras que León XIV está dejando estos días en sus diferentes actos en nuestro país están llegando al corazón de los cristianos que lo acompañan. Es el caso de Diego, que trabaja en Sevilla pero ha viajado hasta Madrid para poder participar en la vigilia y la misa de este domingo. Aunque él ya había presenciado una de sus eucaristías en San Pedro del Vaticano, asegura que este viaje le está ayudando a conocer al nuevo pontífice. Una opinión que comparte Yannik, de Elche: "La gente dice que este papa no ha dado tanto de que hablar, ni tantos titulares, ni ha sido tan mediático".
En el caso de José, un vecino del madrileño barrio de Aluche, agradece la "clase de humildad" que dio León XIV este sábado, cuando visitó el centro CEDIA de acogida de personas sin hogar en Carabanchel. Para él, fue una muestra de que el pontífice "se acerca a las zonas de abajo", que suelen pasar desapercibidas; tanto que él, que vive a medio kilómetro del recinto, no lo conocía. "La comitiva pasó al lado de la puerta de mi casa", comenta este veterano en visitas papales, que colaboró como voluntario durante uno de los viajes de Benedicto XVI a nuestro país.
La celebración de la misa en Cibeles es el gran acontecimiento religioso de la etapa madrileña de la visita. Entre todas las personas que esperaban con atención la llegada del papamóvil desde Colón, había numerosos religiosos. Una de ellas era Pauline, hermana de las Misioneras Cruzadas de la Iglesia. Procedente de Camerún, lleva viviendo siete años en España, aunque su labor como misionera la ha llevado fuera de nuestro país en numerosas ocasiones. La última fue a la India, de donde regresó hace seis meses.
Mientras miraba emocionada al paseo de Recoletos, por donde se esperaba que pasase el santo padre saludando a los asistentes, ha detallado la "gran alegría" que siente por ver a tantos creyentes congregados en un mismo lugar. "Incluso los jóvenes, muchos se volcaron y se van involucrando", ha añadido.
Cerca de Pauline, Remi aguardaba con la misma ilusión que su compañera religiosa. En su caso, es novicio de la Orden de la Merced en Valladolid. Llegó a Madrid el viernes por la noche, emocionado ante la posibilidad de conocer a León XIV: "Es la primera vez que voy a ver a un papa", admite en español, idioma que ha aprendido en los nueva meses que lleva viviendo en nuestro país. Este joven nació en la República Democrática del Congo, país que Francisco visitó en 2023, cuando él ya no residía allí. Antes de llegar a España, pasó por Camerún y Ruanda. "Para mí es una suerte", ha sentenciado Remi antes de volver a fijar su atención en las pantallas que mostraban el recorrido papal hasta Cibeles.
Deux hommes, âgés de 21 et 26 ans, ont été blessés par des tirs sur un point de deal connu, à Villeurbanne, dans la banlieue de Lyon. L’un a été touché à la cuisse, l’autre à l’abdomen avec un pronostic vital engagé. Ils ont été transportés à l’hôpital Edouard-Herriot.
Les faits se sont déroulés peu avant minuit, sur un point de deal du quartier Tolstoï-Grandclément, a notamment rapporté LyonMag, évoquant « deux individus circulant à trottinette qui se sont approchés d’un groupe de personnes », avant que l’un d’eux n’ouvre le feu. La trottinette, « le nouveau véhicule préféré des malfrats », a raillé Le Progrès, qui rapporte que l'un des deux blessés est « connu des services de police ».
Le mode opératoire n’est pas sans rappeler celui de la fusillade survenue à Nice le 11 mai, place des Amaryllis, où un homme arrivé à trottinette avait ouvert le feu sur un groupe de personnes attablées devant un café et un magasin de bonbons. Deux personnes avaient été tuées – deux pères de famille âgés de 57 et 38 ans, sans lien avec le trafic de stupéfiants – et six autres blessées.
Un énième drame, en lieu avec le trafic de stupéfiants, à la suite duquel des voix s’étaient élevées – à l'instar de l’éducateur Abel Boyi –, afin d'alerter quant au risque que la France puisse devenir un « narco-État ».
En la matière, la capitale des Gaules semble avoir pris une longueur d’avance. En avril, en raison de plusieurs fusillades, La Poste avait annoncé en avril suspendre ses tournées dans des quartiers de Vénissieux. En janvier, la presse française avait rapporté l’arrestation aux abords de la gare de Perrache d’un groupe de tueurs à gages « lourdement armés », tous Colombiens, et qui s’apprêtait à passer à l’action.
À cette occasion, cette même presse avait rappelé qu’une figure du banditisme lyonnais, suspectée d’avoir piloté plusieurs règlements de comptes dans le quartier de La Duchère, était incarcérée en Colombie.
di Gentili, F. Giusti e S. Macera – Centro Studi Politico Sindacale
Il 26 Maggio scorso Meloni è intervenuta all’Assemblea annuale di Confindustria. Lo ha fatto con trentasei minuti di discorso, tutti incentrati sulla contestazione dell’Unione Europea – definita come «Un gigante burocratico» – e sulla esaltazione del ruolo «che l’industria italiana ricopre, non solamente dal punto di vista economico, ma anche sul fronte storico, identitario, culturale» e «reputazionale». Il merito – ha detto la Presidente – va a «chi è così ambizioso, così tenace, da non accontentarsi mai dei risultati raggiunti, da voler fissare l’asticella sempre più in alto, fondamentalmente perché sa che l'orgoglio non si rivendica, l'orgoglio si dimostra, ogni giorno».
Purtroppo «fissare l’asticella sempre più in alto», per le imprese a cui Meloni si stava rivolgendo, vuol dire aumentare la produttività e i ritmi di lavoro, e in tanti casi anche ridurre il costo del lavoro (ossia i salari), lo sa bene chi fa sindacato oppure, semplicemente, si ritrova sfruttato in un ufficio pieno di computer, in un museo o magari in un magazzino della logistica. Non è allora un caso se, nel corso di questa lunga sviolinata agli imprenditori, Meloni non abbia mai pronunciato la parola “salari”, limitandosi soltanto a ricordare, in chiusura, di aver promulgato la pessima norma sul cosiddetto “salario giusto” – sulla quale a suo tempo, in quanto Centro Studi, avevamo prodotto un’analisi critica[1] evidenziandone contraddizioni e limiti
L’intervento della Presidente del Consiglio, tuttavia, s’è rivelato ampiamente chiarificatore circa le prossime iniziative politiche del Governo. I temi principali sono stati quelli dell’indipendenza energetica e della revisione delle politiche climatiche, da un lato, e dall’altro quelli della burocrazia e della responsabilità penale per le aziende.
Sull’energia il Documento di Finanza Pubblica aveva già messo in allarme Meloni, riferendo di «rischi di natura strutturale dell’economia italiana, legati alla dipendenza dalle fonti fossili»,[2] e di «una strutturale dipendenza dall’estero per l’energia (pari al 74%, contro il 57% della media UE), con un ruolo significativo dei Paesi del Golfo persico [grassetti in originale]».[3] L’attacco della Premier alle tasse sulle emissioni di carbonio (Emissions Trading System) – che noi critichiamo da sinistra, in quanto consentono alle imprese di vendere “quote” di emissioni non emesse ad altre aziende che, invece, ne hanno già effettuate troppe –, allora, anziché essere il frutto di una visione politico-economica illuminata è, semplicemente, strumentalmente dettato da interessi capitalistici nazionali. «Io penso – ha detto Meloni all’Assemblea – che sia abbastanza chiaro che l'attuale sistema ETS è un po' distante dai bisogni attuali dell'industria europea. A maggior ragione, in questa fase di emergenza energetica, dove il buonsenso spingerebbe chiunque a sospendere temporaneamente la misura, almeno per i settori più colpiti dalla chiusura di Hormuz, in attesa di una sua organica e significativa revisione». In quest’ottica va letta la richiesta italiana alla Commissione Europea di estendere «la flessibilità già concessa per le spese in sicurezza e difesa anche agli investimenti necessari a far fronte alla crisi energetica». Al riguardo la UE ha scelto di evitare il muro contro muro, consentendo all’Italia – e ad altri paesi eventualmente interessati – «un margine di flessibilità per gli investimenti legati all’energia pari allo 0,3% del Pil annuo per il triennio 2026-28»[4]. Invero, questa parziale deroga si colloca in un quadro ben preciso che esclude nuovi sussidi alle famiglie o alle imprese, indirizzando tutti gli investimenti verso quella autonomia energetica che, necessariamente, passa per le rinnovabili e per le produzioni green. Dunque, la Unione Europea ribadisce una delle sue opzioni di fondo, il cosiddetto capitalismo verde (poco amato dall’Esecutivo italiano non in quanto ossimoro, ma perché ritenuto foriero di eccessivi vincoli per le imprese). Di più, la disponibilità europea sottende pure che, in cambio, l’Italia ripensi le sue ultime decisioni in merito al SAFE (Security Action for Europe), il principale strumento volto a sostenere finanziariamente la difesa comune europea. Nei giorni scorsi, il governo nostrano ha infatti comunicato la volontà di rinunciare a gran parte dei 14,9 miliardi di prestiti a tassi agevolati garantiti dal suddetto fondo, cui pure aveva scelto di aderire lo scorso anno. Ovviamente, Von der Leyen e i suoi sperano che, concedendole qualcosa, l’Italia s’impegni ancor più decisamente sulla strada del riarmo.
Ma torniamo al discorso di Meloni, in cui non è mancato l’elogio del cosiddetto “Decreto Energia” dell’anno scorso: «Grazie al decreto Energia abbiamo garantito un taglio concreto sulle bollette di luce e gas per tutte le aziende, oltre che ovviamente per le famiglie vulnerabili. Con benefici stimati per le PMI che arrivano a 9 mila euro l'anno per l'elettricità e a 10 mila euro per il gas». Peccato che i benefici per le famiglie si siano ridotti a un contributo governativo di 200€ una tantum e complessivo per nucleo familiare…
Proseguendo, la Presidente ha speso parole «per il ritorno dell'energia nucleare in Italia, puntando sulle tecnologie più innovative con mini-reattori modulari, sicuri e puliti, che consentano di avere maggiore sicurezza, ma anche costi nettamente più bassi rispetto agli attuali», minacciando l’arrivo di una legge delega «Entro l'estate».
Per chiudere non è mancato un attacco ai pacchetti Omnibus dell’Unione Europea – tramite i quali molte imprese sono già oggi esonerate dagli obblighi di rendicontazione ESG (Environmental Social Governance), che imporrebbero un tracciamento delle emissioni in CO2, dei consumi, dell’impatto ambientale e della gestione dei rifiuti industriali –, definiti «non sufficienti» e inquadrati all’interno della questione della semplificazione burocratica e amministrativa per le attività imprenditoriali, anziché in quella climatica. Stessa cosa al riguardo di alcuni dossier europei – «penso al regolamento sugli imballaggi, penso ad alcuni obiettivi climatici» –, che per Meloni non sono «accettabili».
Secondo Meloni «la responsabilità di impresa non può trasformarsi automaticamente in criminalizzazione di impresa», pertanto ha accolto la richiesta di Confindustria di un confronto finalizzato alla revisione del D. Lgs. 231/2001. Un Decreto che da oltre vent’anni garantisce che in caso di reati societari, tributari, ambientali, connessi al riciclaggio di denaro e via dicendo, compiuti nell’interesse dell’impresa, la responsabilità giuridica non sia solo individuale (personale) ma anche dell’impresa stessa. Si tratta di una garanzia che andrebbe estesa anche ad alcune tipologie di reato compiute contro il lavoro dipendente (come l’applicazione di un Contratto illegale o improprio) ma che, al contrario, Meloni sembra voler abolire o comunque ridurre considerevolmente.
Di più: la Presidente è arrivata addirittura a proporre agli industriali «un cantiere comune per arrivare a una riforma radicale della burocrazia in Italia. Io penso che questo sia fondamentale farlo insieme, perché quando c’è un servizio che non funziona, se vuoi risolvere quel problema devi interrogare l'utente. E voi siete gli utenti della burocrazia italiana» (!). Aspettiamoci, dunque, un’ulteriore deregolamentazione normativa per le attività d’impresa, già anticipate da alcune norme precedenti – come quella sulla deresponsabilizzazione legale dei dirigenti per progetti legati al PNRR (il famoso “scudo penale”) o quella che limita l’ammontare economico delle condanne, riducendo, per questa via, i poteri di controllo della Magistratura contabile sugli appalti. Per non dire di quelle che riguardano i crediti d’imposta e di tante altre ancora…
Le ambizioni di certa politica e di settori imprenditoriali sono ben note: ci si vuole dirigere verso un sistema di controlli decisamente allentato, lasciando alle imprese piena di libertà di manovra anche su materie come le clausole sociali – giudicate come un’intrusione della legislazione giuslavoristica nei processi decisionali e organizzativi di impresa. Detto in altri termini, da una parte si vogliono evitare controlli e controllori, dall’altra spingere al ribasso i costi della manodopera.
Infine, Meloni ha parlato degli incentivi concessi alle aziende, in particolar modo a quelle attive nel Mezzogiorno (accennando anche all’estensione della Zona Economica Speciale a tutto il territorio nazionale), e ha promesso un ulteriore rafforzamento dell’iper-ammortamento, ossia di quel meccanismo che concede alle imprese di aumentare il peso fiscale degli investimenti al fine di accedere ad agevolazioni statali e arrivare, così, a uno sconto su IRES e IRPEF. L’ultima Legge di Bilancio[5] aveva già stabilito, relativamente agli investimenti in tecnologie o beni energetici, un incremento del peso fiscale del 180% per investimenti fino a 2,5 milioni di euro, del 100% per la quota da 2,5 a 10 milioni e del 50% per la quota da 10 a 20 milioni. La proposta in essere sarebbe quella di includere nell’ammortamento gli investimenti su software e cloud – che in realtà sono parzialmente già inclusi, ma solo per alcune tecnologie specifiche.
III. Elementi della strategia del Governo
Nel corso del proprio discorso Meloni ha evidenziato alcuni elementi di strategia politica, che andiamo brevemente a esporre.
Secondo lei «le crisi ci hanno mostrato anche quanto fosse miope l’idea di un’Europa che pensava di poter limitare il suo ruolo a quello di piattaforma commerciale, in una posizione quasi passiva tra l’America e i grandi attori asiatici, lasciando ad altri il controllo sugli snodi fondamentali delle catene del valore». Gli snodi fondamentali sono quelle porzioni di mercato in cui gli investimenti sono altamente remunerativi e che, allo stesso tempo, garantiscano un elevato controllo su tutta la filiera produttiva. Un esempio ne sono le produzioni di semiconduttori (chip). Per garantire alle imprese europee una “posizione” all’interno di questi snodi sono fondamentali, per varie ragioni, un rafforzamento del settore militare (ad esempio per garantirsi l’approvvigionamento di materie prime critiche e per la creazione di una domanda forte e stabile, proveniente dagli eserciti dei Paesi membri dell’UE) e una politica commerciale aggressiva. Per questi motivi Meloni ha detto: «Le spese di difesa sono il prezzo della libertà, e io voglio che l'Italia sia una Nazione libera». È la differenza tra chi sostiene questo mondo e chi – come noi –, invece, vuole cambiarlo.
Nello stesso fronte si inseriscono le boutades sul Mercato unico dei capitali e del risparmio e sul Mercato unico europeo in generale. Secondo Meloni la realizzazione e il potenziamento di questi strumenti «consentirebbe di mettere l’Europa al riparo da scelte protezionistiche di altre nazioni», ma il prezzo da pagare sarebbe la totale deregolamentazione normativa imprenditoriale e bancaria – direzione nella quale, sia detto per inciso, il legislatore europeo si sta già muovendo.
Infine, l’ultima indicazione strategica riguarda i fondi pensione, che in tutta Europa sono in via di potenziamento al fine di mobilitare una massa di capitali (teoricamente proprietà dei lavoratori) per le imprese, «in particolare per quello che riguarda innovazione, startup e infrastrutture». Rivendicando le ultime trovate inserite nella Legge di Bilancio per il 2026, come la riduzione del tempo per l’attivazione del meccanismo del silenzio-assenso – tramite cui il lavoratore viene inconsapevolmente iscritto a un fondo pensione – da sei mesi a soli sessanta giorni, Meloni ha sostanzialmente promesso un ulteriore rafforzamento dell’adesione ai fondi e, quindi, maggiori liquidità per le imprese.
[1] Cfr. E. Gentili, F. Giusti, Salario “giusto”, contratti nazionali a rischio, 6 Maggio 2026, https://diogenenotizie.com/salario-giusto-contratti-nazionali-a-rischio/.
[2] Documento di Finanza Pubblica 2026, Doc. CCXL, n. 2, 27 Aprile 2026, p. 32.
[3] Ivi, p. 20.
[4] M. Esposito e S. Rosset, Mini-clausola da 6,5 miliardi per Roma, i paletti Ue sulla difesa, 2 Giugno 2026, https://www.ansa.it/sito/notizie/economia/2026/06/02/fonti-flessibilita-ue-su-energia-vale-03-pil-entro-deroga-15-per-la-difesa_e3f7bb97-1e7c-401b-bdf4-1cd423a00413.html.
[5] L. 30 dicembre 2025, n. 199, cc. 427 e 429. Cfr. Allegati IV e V per l’elenco delle tecnologie industriali ammesse all’ammortamento.
Oltre 27 milioni di cittadini peruviani si stanno recando alle urne in tutto il Paese per partecipare al secondo turno delle elezioni presidenziali.
Le elezioni determineranno il capo dello Stato per il mandato 2026-2031, rendendo il nuovo presidente il nono nella storia della nazione andina in un decennio: una cifra allarmante che sottolinea la profonda crisi di governance e l'instabilità istituzionale che affliggono il Paese.
Il voto chiama gli elettori a decidere il successore del presidente ad interim José María Balcázar, in un panorama politico caratterizzato da una significativa frammentazione derivante dal primo turno elettorale, al quale hanno partecipato 35 candidati presidenziali e nessuno dei finalisti è riuscito a superare il 20% dei voti totali.
Le opzioni in competizione rappresentano due progetti politici e ideologici completamente opposti: da un lato, la proposta della destra conservatrice, guidata da Keiko Fujimori del partito Fuerza Popular; dall'altro, l'alternativa del leader di sinistra Roberto Sánchez della coalizione Juntos por el Perú, che gode di un forte sostegno tra la classe operaia e nelle regioni interne del Paese.
#EnVivo | TeleSUR transmite cómo se encuentra el Perú en esta nueva jornada electoral, nuestro corresponsal Ramiro Angulo está en el lugar y trae más detalles. https://t.co/ce290VlNE7
— teleSUR TV (@teleSURtv) June 7, 2026
Il disinteresse e la sfiducia della popolazione nei confronti della classe politica tradizionale si sono riflessi nell'alto tasso di astensionismo registrato nella prima fase, dove quasi sei milioni di elettori iscritti hanno scelto di non votare, oltre ad altri tre milioni di cittadini che hanno optato per schede nulle o bianche.
In questo contesto di apatia civica, il voto degli indecisi e il rifiuto delle vecchie strutture istituzionali si stanno configurando come fattori determinanti per definire il percorso politico della nazione andina nei prossimi cinque anni.
I seggi elettorali hanno aperto alle 7:00 e chiuderanno alle 17:00 ora locale. L'Ufficio Nazionale dei Processi Elettorali (ONPE) ha messo a disposizione una piattaforma digitale per consentire agli elettori di verificare il proprio seggio, il numero del tavolo e l'ordine di voto, garantendo un flusso ordinato durante la giornata elettorale.
Первая ассоциация с ЛСД, МДМА, псилоцибином и другими психоделическими веществами для многих — хиппи, контркультура и наркотическая эпидемия, угрожающая обществу. Однако в последние годы этот имидж стремительно меняется. Теперь психоделики — это прежде всего перспективная терапия для лечения ментальных расстройств. Отдельные вещества уже почти добрались до массового рынка, еще сотни находятся на ранних стадиях клинических испытаний. В индустрию текут деньги инвесторов, а власти по всему миру (даже Дональд Трамп!) облегчают еще недавно запрещенным веществам доступ в национальные медицинские системы. «Медуза» подробно рассказывает о тихой революции, которая происходит в фармацевтической отрасли, — и о рисках, которые она несет.
В этом тексте более 30 тысяч знаков. Для удобства навигации по материалу мы рекомендуем пользоваться всплывающим оглавлением.
18 апреля 2026 года Дональд Трамп подписал указ об ускорении исследований психоделиков в лечении психических расстройств. В документе говорится, что от таких расстройств сегодня страдают около 14 миллионов американцев — и лишь чуть более половины из них вообще получают терапию. Но и это оказывает огромную нагрузку на медицинскую систему и экономику. Такая же ситуация в других развитых странах. Согласно отчету ОЭСР, каждый пятый житель 38 государств — членов организации страдает от психических расстройств — и при этом более половины пациентов, получающих лечение, не отвечают на него.
Здравоохранение в области ментальных расстройств в серьезном кризисе. В отличие, к примеру, от онкологии или расстройств иммунной системы, в психиатрии за последние 50 лет практически не появилось по-настоящему инновационных лекарств. Подавляющая часть средств от психоза, депрессии и тревожного расстройства, одобренных FDA за последние годы, обладает лучшей переносимостью, но по эффективности и механизму действия не отличается от веществ, открытых еще в 1950–70-е.
Цель нового указа Трампа — устранить бюрократические препоны на пути исследования и использования психоделических веществ для лечения психических расстройств. Администрация Трампа призывает FDA ускорить сроки рассмотрения и одобрения препаратов, которые регулятор сочтет перспективными. Делаться это будет через систему выдачи специальных ваучеров на такие процедуры.
Кроме того, указ выделяет федеральное финансирование в 50 миллионов долларов на исследования и обещает обеспечить право доступа критически нуждающихся пациентов к экспериментальным видам терапии без одобрения FDA, через Закон о праве на лечение.
Наконец, документ облегчает контроль над потенциально эффективными психоделическими веществами. Соединения, показавшие эффективность в третьей фазе клинических испытаний, можно будет перенести из наиболее строго регулируемого Списка I в чуть менее строгий Список III контролируемых веществ.
Мотивация Трампа в этом решении не вполне очевидна. Джош Хардман, основатель аналитического портала о психоделической индустрии Psychedelic Alpha, отметил, что при подписании указа, помимо людей, непосредственно относящихся к индустрии, таких как глава Минздрава США Роберт Кеннеди — младший, присутствовал подкастер Джо Роган — известный сторонник исследования и использования психоделиков. Предполагают, что Трамп мог ускоренно подписать указ, чтобы восстановить добрые отношения с Роганом, который в последнее время стал критически относиться к президенту из-за жесткой миграционной политики и войны в Иране. И подкастер действительно с энтузиазмом отнесся к указу.
В документе отдельно упоминается широкая распространенность суицидов и ментальных расстройств, таких как посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) и зависимость, среди американских ветеранов. Они традиционно голосуют за республиканцев — и Трамп рассчитывает на их поддержку на следующих выборах.
В целом эксперты в области психоделической терапии отнеслись к подписанию указа с осторожным оптимизмом. Многие подчеркивают важность того, чтобы изначальный оптимизм не вылился в халатное отношение к безопасности и не навредил потенциальным пациентам. Так что за собой может повлечь указ Трампа? В каком состоянии находятся исследования и индустрия психоделической терапии? И как может работать лечение веществами, использование которых в медицине было де-факто запрещено десятилетиями?
Термин «психоделик», предложенный психиатром Хамфри Осмондом, в переводе с греческого означает «проявляющий сознание / психику» и подчеркивает способность этих веществ изменять восприятие и состояние сознания. К психоделикам относят широкий спектр веществ, среди которых наиболее известные — ЛСД, псилоцибин, мескалин и ДМТ. Раньше их называли «классическими» психоделиками, но теперь исследователи предпочитают термин «галлюциногенные». Это отделяет их от других категорией психоделиков: диссоциативных, таких как кетамин и PCP, эмпатогенных, включающих МДМА и 2C-B, и онейрогенных, включающих ибогаин.
Многие из них были открыты или синтезированы в XX веке; некоторые стали известны за пределами научного сообщества в 1960–70-х — и вскоре запрещены. Хотя часть веществ и продолжала применяться в рамках традиционных церемоний коренных народов Мексики и США.
Несмотря на схожие химические свойства и эффекты, у каждого из психоделиков уникальная история. Самое известное вещество из класса — ЛСД — в 1938 году синтезировал на основе алкалоидов спорыньи швейцарский химик Альберт Хофман. Однако психоактивные свойства ЛСД обнаружились значительно позднее, в разгар Второй мировой войны — в 1943-м. В течение десятилетия вещество использовалось в узких кругах в рамках психоаналитических сессий, а также эпизодически для лечения разных заболеваний и расстройств — строгого регулирования этой области тогда еще не существовало.
Из-за простоты синтеза и легкости распространения ЛСД вскоре «утек в народ» и стал ассоциироваться преимущественно с контркультурным движением в США. Постепенно это привело к его демонизации и запрету в 1970 году, хотя позже стало известно, что нерегулируемые эксперименты с ЛСД проводили даже в ЦРУ. Как и многие другие психоделики, ЛСД был внесен в самую строгую категорию — Список I контролируемых веществ в США, куда попадают вещества, обладающие высоким потенциалом злоупотребления (то есть вызывающие зависимость), и без признанного медицинского применения.
Туда же в 1980-х угодил и метилендиоксиметамфетамин, или МДМА. Это вещество, которое называют эмпатогеном за свойство стимулировать эмпатию. Его синтезировали в 1912 году в компании Merck в качестве потенциального средства, стимулирующего сворачивание крови, и на долгие годы отложили на полку. В 1975-м о МДМА узнал химик Александр Шульгин — он начал экспериментировать и смог понять его терапевтический потенциал, после чего МДМА успешно использовали для психотерапии на протяжении почти 15 лет. Затем вещество утекло в клубную культуру и приобрело название «экстази». Хотя в реальности под «экстази» чаще всего скрывается смесь МДМА со спектром веществ — от безобидных кофеина и анальгина до мефедрона, амфетамина и крайне опасного синтетического опиоида фентанила.
В отличие от ЛСД, исследование МДМА для клинического использования почти никогда не прекращалось полностью. В 1985-м группа психотерапевтов, работавшая с МДМА до его строгого запрета, создала некоммерческую организацию MAPS. Она продолжила исследования и использование психоделиков для терапии психических расстройств. Хотя работа не ограничивалась одним веществом и одним расстройством, организация сфокусировалась именно на применении МДМА для лечения ПТСР и с момента основания провела все стадии клинических исследований. Изначально MAPS хотела не патентовать МДМА и провести все исследования в рамках некоммерческой инфраструктуры, чтобы такой вид терапии остался доступным большему количеству пациентов.
Но в 2014-м все же пришлось основать коммерческую фармкомпанию, которая в разное время была известна под названиями MAPS Public Benefit Corporation, Lykos Therapeutics, а сейчас — Resilient Pharmaceuticals.
В 2017-м, после нескольких клинических испытаний второй фазы и предварительных обнадеживающих результатов, FDA присвоил MDMA-терапии для ПТСР статус прорывной. Между 2018 и 2023 годами компания провела два клинических испытания третьей фазы, в которых в совокупности приняли участие почти 200 человек. Результаты показали (1, 2), что три сессии употребления МДМА в сочетании с психотерапией значительно снижают симптомы ПТСР. В 2023-м бывшая MAPS подала в FDA заявку на одобрение МДМА для лечения ПТСР, и практически все в этой области ожидали положительного решения — но заявка была неожиданно отклонена. Теперь компания планирует проведение еще одного испытания третьей фазы, чтобы ответить на все вопросы FDA и переподать заявку в 2028–2029 годах.
Вероятно, именно работа психотерапевтов, включая Шульгина, их публикации и активность, а также свидетельства о пользе МДМА для терапии психических расстройств привели к тому, что вещество не ушло в подполье. В итоге это привело к тому, что МДМА стало возможно включить в клинические испытания и податься на одобрение терапии. MAPS, безусловно, были пионерами в области снижения стигмы и маргинализации психоделиков и выведении их в сферу строгих контролируемых научных и клинических исследований.
За ними последовал психоделический ренессанс — вещества стали больше исследовать в академии по современным научным стандартам, появилось уже больше сотни клинических испытаний самых разных препаратов для разных, преимущественно психических расстройств.
Ниже мы сосредоточимся на крупных клинических испытаниях психоделиков, которые проводят большие фармакологические компании. Очевидно, именно их усилия, при должной удаче, скорее всего, приведут к тому, что пациенты получат доступ к лечению. Но возникает очевидный вопрос: если то, что мы наблюдаем, можно назвать ренессансом, то почему он происходит именно сейчас, а не тогда, когда эти вещества были впервые описаны? Почему в 1970-х психоделики угодили в категорию запрещенных соединений?
На этот вопрос нет простого и однозначного ответа. В большой степени это случилось из-за социополитических факторов. В США употребление ЛСД было частью контркультуры, сторонники которой активно выступали против войны во Вьетнаме и политики Ричарда Никсона. Правительство пыталось подавить это движение, запрещая его атрибуты. На слушаниях в подкомитете Сената в 1966 году психоаналитик и исследователь психоделиков Сидни Коэн называл контркультуру «микрокультурой „кислотных битников“» и описывал ее так: «Мы стали свидетелями чего-то, что в каком-то смысле пугает даже больше, чем смерть, а именно полной утраты культурных ценностей, потери ощущения правильного и неправильного, хорошего и плохого. Эти люди живут без ценностей, без мотивации, без стремлений… они лишились культурных корней, потеряны для общества и для самих себя». Вероятно, эксперт боялся, что популярность психоделиков среди хиппи помешает научным исследованиям, и не опирался ни на какие научные данные в своем утверждении.
Хотя считается, что запрет в Европе был навеян никсоновской «войной с наркотиками», это не совсем так. Недавно вышло исследование законодательного процесса запрета психоделиков на уровне ООН. Его авторы приходят к выводу, что запрет был вызван преимущественно идеологическими и алармистскими причинами. Научных знаний о психоделиках было совсем мало, и хотя некоторые исследователи искренне беспокоились о негативных последствиях, существовавшие тогда работы не указывали на высокий потенциал зависимости или серьезный вред.
В 1966-м специальный комитет ООН составил отчет о различных веществах для Комиссии по наркотическим средствам. В СМИ писали, что комитет «предположил, что все психоделики должны рассматриваться как крайне опасные, пока не доказано обратное». В ООН психоделики представляли больше в качестве социальной угрозы, связанной со «сниженной продуктивностью, протестами и пренебрежением установленными нормами». Медиа тоже сыграли свою роль, освещая «предположительные риски психоза, суицида и хромосомных повреждений», а также делая акцент на том, что «психоделики распространяются как эпидемия среди молодых людей».
Повлияла и холодная война: СССР считал вещества атрибутом буржуазного мира и, наравне с Францией, выступил в ООН за строжайший запрет. США, кстати, наоборот, выступали за доступность психоделиков для исследований. В то время как за алкоголем и табаком стояла мощная промышленность, а за стимуляторами (такими как амфетамины) и барбитуратами — фармакологическая индустрия, у психоделиков не было влиятельного лобби, которое бы защищало их интересы на законодательном уровне.
Сегодня есть уже десятки фармкомпаний, которые пытаются исследовать применение терапии с использованием психоделиков для самых разных расстройств и заболеваний. Большая часть из них находится в США — с их огромным фармацевтическим рынком и доступом к инвесторам. Но до финала наиболее трудной — третьей — фазы исследований (которая подразумевает доказательство эффективности терапии на большой выборке пациентов) даже там добрались всего две компании.
Помимо Lykos Therapeutics (коммерческого ответвления MAPS), речь о которой шла выше, это британско-американская Compass Pathways, развивающая использование синтетического псилоцибина для лечения терапевтически резистентной депрессии в сочетании с психологической поддержкой. Так же как и Lykos, Compass получила статус прорывной терапии от FDA, а после подписания указа Трампа — еще и ваучер приоритетного рассмотрения. Это позволяет FDA провести ускоренную процедуру рассмотрения заявки на одобрение лекарства и сокращает время рассмотрения с 10 месяцев всего до двух. Compass планирует подать заявку на одобрение псилоцибина к концу 2026 года, так что в случае успеха тот может стать первым официально одобренным FDA галлюциногенным психоделиком уже в начале 2027-го. В самом быстром сценарии за одобрением может последовать перенос псилоцибина из Списка I в Список III контролируемых веществ, что облегчит дальнейшие исследования.
Прямо сейчас на третьей фазе клинических испытаний псилоцибина или аналогов находятся еще две компании — некоммерческая Usona Institute и Helus Pharma. Обе используют псилоцибин для лечения большого депрессивного расстройства и обладают статусом прорывной терапии. Еще один фармгигант — Definium Therapeutics — проводит третью фазу испытаний оптимизированной формы ЛСД для лечения большого депрессивного расстройства и генерализованного тревожного расстройства. Это два параллельных испытания, и только у тревожного расстройства есть статус прорывной терапии.
На второй стадии находится более 30 показаний. Среди них наиболее примечательное — использование метилона, очень близкого к МДМА, для лечения ПТСР, которое исследует компания Transcend Therapeutics. Несмотря на более раннюю фазу испытания, компания получила и статус прорывной терапии, и ваучер приоритетного рассмотрения, что стало сюрпризом — все ожидали, что на месте Transcend будет пионер индустрии Lykos.
Во второй фазе можно увидеть как более интересные вещества, помимо всем известных псилоцибина и ЛСД, так и более широкий спектр расстройств. Хотя в клинических испытаниях чаще встречаются аналоги или модификации классических веществ: компании стремятся запатентовать их ради извлечения прибыли. Но есть и, например, разные формы 5-MeO-DMT — психоделика, естественно синтезируемого некоторыми растениями и выделяемого железами колорадской жабы. Его особенность — короткое время действия (10–20 минут в сравнении с пятью-шестью часами при употреблении псилоцибина и до 10 часов у ЛСД), за счет которого фармкомпании надеются сократить время, уделяемое пациенту, и снизить расходы на терапию. 5-MeO-DMT испытывают для лечения алкогольной зависимости, биполярного расстройства второго типа, а также послеродовой депрессии.
Среди других необычных показаний — фибромиалгия и компульсивное переедание, опиоидная зависимость и зависимость от стимуляторов, социальное тревожное расстройство само по себе и при расстройстве аутистического спектра и даже депрессия и тревожность, вызванные болезнью Альцгеймера.
Количество клинических испытаний первой и доклинической фазы с использованием психоделиков исчисляется уже сотнями, и среди них прослеживается тенденция к расширению возможных показаний за пределы психических расстройств. Особенно в область неврологии.
Наименее изучен ибогаин — галлюциногенное вещество естественного происхождения, обнаруживающееся в африканском кустарнике ибога (Tabernanthe iboga) и заслужившее отдельное упоминание в указе Трампа. У ибогаина и аналогов сложный механизм действия; изменение сознания и восприятия может длиться двое-трое суток; также эти вещества вероятно кардиотоксичны, что представляет серьезный риск для здоровья. Эксперты недавно даже выпустили открытое письмо, призывающее к бережности и ответственному подходу в развитии терапии, использующей вещество. Однако ибогаин и его производные пользуются популярностью среди американских ветеранов и обладают потенциалом для терапии ПТСР и зависимостей.
В Европе масштабы исследований и испытаний гораздо скромнее, но и здесь в последние годы есть заметные шаги в сторону использования психоделиков для терапии психических расстройств.
Самая прогрессивная страна — это, пожалуй, Швейцария. В ней с 2014 года действует программа ограниченного медицинского доступа для пациентов, исчерпавших другие варианты лечения. Аккредитованные врачи, которых в 2024 году было около сотни, получают специальное разрешение от Федерального управления общественного здравоохранения под каждый конкретный случай. И при получении разрешения лечить пациента могут любым веществом — выбор на усмотрение врача. Программа пользуется спросом. В 2024-м через нее прошли более 700 пациентов (еще в 2020-м лечение получали десятки людей).
Похожую программу летом 2025 года одобрила Германия, но сильно ограничила возможности выбора. Фактически использовать можно только псилоцибин, только для лечения терапевтически резистентной депрессии, только в сочетании с психотерапией и только на базе госпиталей в Мангейме и Берлине. Там работают специальные программы раннего доступа к экспериментальным видам лечения для пациентов, которые исчерпали другие варианты. При этом психоделики остаются незарегистрированными лекарственными средствами. Подобные программы существуют еще в Австралии и Канаде.
Чехия тоже довольно близко подошла с законодательной легализации психоделиков. В мае 2025 года нижняя палата парламента проголосовала за законопроект о легализации псилоцибина в медицинских целях. В Нидерландах псилоцибиновые трюфели остаются легально доступными без медицинских показаний, и многие частные компании предлагают ретриты с терапевтическими целями. Спектр таких услуг варьируется от совсем серых и нерегулируемых до таких, где организаторы следуют утвержденным протоколам принятия веществ и процедура проводится в сопровождении медиков.
В начале 2024 года Евросоюз выделил 6,5 миллиона евро по программе Horizon Europe на исследования психоделической терапии у пациентов с неизлечимыми заболеваниями, получающих паллиативную помощь. Клинические испытания с использованием псилоцибина будут проводиться в девяти странах ЕС и охватывают 19 исследовательских и медицинских коллективов. Цель — помочь пациентам преодолеть психологический и экзистенциальный дистресс. Еще один проект Integrate, финансируемый ЕС, призван исследовать механизмы работы психоделиков, разработать клинические стандарты их применения, а также изучить законодательные и этические барьеры.
Особняком стоит кетамин, широко известный и применяемый в качестве анестетика на людях и животных. В меньшей дозировке он обладает диссоциативными и психоактивными свойствами, а также доказанным и необычайно быстрым антидепрессивным эффектом. Это пока единственное психоделическое вещество, одобренное FDA для терапии большого депрессивного расстройства и терапевтически резистентной депрессии (без сопровождающей психотерапии) и продающееся в США по рецепту под названием «Справато» в форме назального спрея.
В третьей фазе клинических испытаний находится и терапия внутривенными инъекциями кетамина для лечения депрессии с суицидальными проявлениями и тяжелой алкогольной зависимости. При этом кетамин регулируется не так строго, как другие психоделики: он находится в списке III в США. Это связано с тем, что у вещества есть одобренное медицинское применение. И получить разрешение на работу с ним проще.
Летом 2025-го использование кетамина для лечения терапевтически резистентной депрессии было одобрено в Норвегии, и, в отличие от США, там терапия будет покрываться общественной системой здравоохранения, то есть доступна всем вне зависимости от финансового положения. В марте 2026-го Франция одобрила применение кетамина при остром суицидальном кризисе.
В Украине тоже существует центр кетаминовой терапии, предлагающий внутривенные инъекции микродоз кетамина для терапии разных расстройств, в том числе ПТСР у ветеранов войны. Также в стране запустился проект Heal Ukraine Trauma (HUT), который развивает групповую психотерапию с применением кетамина для лечения ПТСР и обучает психотерапевтов.
В России клинических испытаний психоделических веществ не проводится, хотя в 1990-х профессор Евгений Крупицкий, работающий в Национальном медицинском исследовательском центре психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева, был пионером исследования кетамина для лечения алкогольной и опиоидной зависимости и неврозов. Несмотря на несколько успешных публикаций, после 10 лет работа в этом направлении в России сошла на нет.
Чтобы ответить на вопрос, как работают психоделики и что между ними общего, полезно вспомнить механизм действия антидепрессантов. Почти все такие препараты взаимодействуют с серотониновой системой мозга. Определенные нейроны в мозге выделяют нейротрансмиттер серотонин, он оказывается в пространстве между нейронами и связывается с разнообразными рецепторами серотонина на других нейронах. До сих пор популярная серотониновая гипотеза депрессии (в последнее время она все чаще оспаривается) постулирует: при депрессии серотонина в мозге не хватает или система нарушена другим образом. Соответственно, самый распространенный тип антидепрессантов, селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, увеличивают количество серотонина, способного связываться с разными типами серотониновых рецепторов.
Описать целостную и понятную картину того, как работают психоделики, очень сложно, но эта проблема не уникальна. Механистически действие любых психоактивных веществ можно объяснить на разных уровнях — молекулярном, клеточном, уровне сетей нейронов и поведенческом. Например, в случае с антидепрессантами мы знаем, с какими рецепторами они связываются, частично знаем, какие молекулярные реакции это запускает в нейронах и как это, вероятно, помогает нейронам эффективно коммуницировать. При этом мы не понимаем до конца, как эти изменения выливаются в улучшение настроения.
Так и с психоделиками: известно уже довольно много о том, как они работают на разных уровнях, но белых пятен остается не меньше. Большинство данных о механизмах получены в экспериментах на животных, ведь многие процессы невозможно исследовать на людях с этической точки зрения.
На молекулярном уровне галлюциногенные психоделики, такие как ЛСД и псилоцибин, являются агонистами серотониновых рецепторов, то есть связываются с рецепторами вместо серотонина. Считается, что психотропный эффект ассоциирован с определенным типом серотонинового рецептора — 5-HT2A. Связь с ним запускает в нейроне целый механизм разных процессов.
Главным терапевтическим кандидатом в действии психоделиков считается усиление нейропластичности — способности мозга изменяться в ответ на стимулы из окружающей среды. Проще говоря, под воздействием психоделиков мозг становится более восприимчивым и обучаемым. Это происходит благодаря изменениям на разных уровнях:
Выделяют даже метапластичность — бо́льшую восприимчивость к последующей пластичности.
Впрочем, некоторые исследователи не уверены, что за терапевтический эффект отвечает именно пластичность. Например, Гюль Долен из Университета Калифорнии в Беркли отмечает, что кокаин тоже индуцирует массивный уровень пластичности в мозге, но это не ведет к терапевтическому эффекту. Вместо этого ученая предпочитает использовать понятие «критического периода» — это ограниченный период в развитии, когда происходит наиболее интенсивное обучение чему-то, например социальным навыкам. Если пластичность — это более общее понятие, то критический период для обучения отличается тем, что в какой-то момент закрывается. По словам Долен, психоделики помогают «переоткрыть» этот период и дообучиться.
На уровне глобальных сетей нейронов известно, что психоделики усиливают коммуникацию между отделами мозга. Это подтверждено на людях с помощью фМРТ и реплицируется в большом количестве исследований.
Одна из популярных моделей, которую исследователи разработали в попытке объяснить механизм работы психоделиков, REBUS, предлагает понимание терапевтического эффекта через ослабление устойчивых убеждений, а еще — объяснение того, почему психоделики так эффективны (по крайней мере так кажется) для терапии широкого спектра психических расстройств. В основе многих из них лежат дисфункциональные внутренние модели — или убеждения человека, от которых он не может избавиться. За счет усиления нейропластичности и перестройки сетей нейронов психоделики могут помочь ослабить эти убеждения и заменить их новыми, более подходящими окружающей среде и адаптивными. Однако стоит учитывать, что это модель, у которой пока отсутствуют надежные экспериментальные доказательства.
Наконец, среди субъективных психологических эффектов психоделиков обычно упоминают мистический опыт, включающий ощущение единства, позитивное настроение, выход за пределы времени и пространства, а также невозможность выразить опыт словами. Участники исследований признаются, что для них это имеет глубокий личностный смысл и духовную значимость.
И объективно измеримые, и субъективные эффекты вызываются действием галлюциногенных психоделиков на один и тот же рецептор — 5-HT2A. Однако до конца непонятно, можно ли разделить эти эффекты. Некоторые исследования показывают, что все субъективные ощущения, описанные выше, не просто «побочки», а необходимое переживание для успешной терапии психических расстройств.
Но есть и противоположные данные. В любом случае исследователи давно пытаются отделить субъективные и психоактивные эффекты от терапевтических.
Эффекты, какими бы они ни были, можно дополнительно разделить на острые и долгосрочные. Острые происходят, пока вещество остается в организме, к ним относят изменения восприятия. А долгосрочные сохраняются в течение дней и даже месяцев, к ним относят в том числе усиление нейропластичности и когнитивной гибкости. Поэтому практически все клинические испытания сопровождают прием психоделиков психотерапией. Идея заключается в том, что мозг под действием психоделиков становится более пластичным, у него повышается способность к обучению, а психотерапия задает вектор этому обучению и направляет его в нужное русло. Что теоретически может помочь выработать более адаптивные механизмы и способы восприятия окружающего мира.
Ключевое отличие психоделической терапии от антидепрессантов — то, что психоактивное вещество не является лекарством само по себе, а только помогает лечению. В английском языке чаще всего используется термин «психоделик-ассистированная терапия» (psychedelic-assisted therapy) — он подчеркивает ключевую роль психотерапии, что само по себе уже сильно отличает такую схему от более привычной, где в центре находится препарат.
Обычно пациенты проходят несколько сессий подготовительной психотерапии без приема вещества, где знакомятся с терапевтом, обсуждают свои ожидания и переживания. На этой стадии важно сформировать доверие между пациентом и терапевтом, чтобы во время приема вещества человек чувствовал себя в безопасности. Затем пациент принимает вещество в госпитале в специально оборудованной палате под присмотром одного или двух медицинских специалистов. Для протекания «трипа» крайне важны настрой и обстановка, поэтому медицинские палаты стараются обустроить уютно и спокойно, а пациенту предлагают спокойную инструментальную музыку и маску для глаз. Чаще всего пациенту советуют сосредоточиться на своих ощущениях и переживаниях, в случае ПТСР — возможно соприкоснуться с травмирующим опытом. В любой момент пациент может обратиться за помощью к сопровождающим, которые стараются не вмешиваться в процесс без необходимости. Как правило, пациент остается под присмотром специалистов до окончания действия вещества, на протяжении всей острой фазы. Затем, спустя несколько дней, наступает фаза интеграции — последующие сеансы психотерапии без приема вещества, помогающие осмыслить и внедрить пережитый опыт.
Исследователи психоделиков подчеркивают, что настрой пациента и окружающая обстановка критически важны для эффективности терапии: использование психоделиков в рекреационных целях, без сопровождения психотерапией или, наоборот, под общим наркозом не ведет к избавлению от психических расстройств. Нейробиолог Гюль Долен предполагает, что именно контекст, создаваемый психотерапией, помогает «переоткрыть» необходимые критические периоды и направить обучение в необходимое русло. Она пишет, что «психоделики восстанавливают способность человека отучиться от нежелательного поведения и выработать новые привычки».
Многим пациентам трудно описать пережитый опыт, так как они никогда не испытывали ничего подобного. В одном из первых клинических испытаний псилоцибина две трети участников позже в опроснике оценили психоделический опыт как один из самый «значимых» или «глубоких» в жизни. Значимость при этом не оценивалась в терминах приятности или неприятности — опыт пациенты сравнивали и с рождением ребенка, и со смертью собственного родителя.
Некоторые описывают ощущения от приема псилоцибина как «более глубокое понимание», сообщают о том, что «перестали носить в себе злость», «больше открылись миру» и «ощутили близость и любовь». Часто пациенты используют компьютерные метафоры и описывают опыт как «перезагрузку» или «дефрагментацию, как жесткий диск компьютера». «Псилоцибин, возможно, дает этим людям временный „толчок“, необходимый для выхода из депрессивного состояния», — говорит исследователь психоделиков Робин Кархарт-Гаррис.
Ощущения от МДМА отличаются от галлюциногенных психоделиков. Многие пациенты испытывают чувство сильной эмпатии к окружающим и себе, доверие и повышенную социальность. Исследования показывают, что МДМА заглушает активность миндалины в мозге, ассоциированную с реакцией страха, что, вероятно, помогает переработать болезненные воспоминания без ретравматизации. Именно поэтому МДМА чаще всего применяют в терапии ПТСР. Бывший пожарный Эд Томпсон, у которого развилось ПТСР из-за травматичных событий на работе, отмечает, что терапия при помощи МДМА «без сомнения спасла его жизнь и помогла участвовать в процессе излечения» и что он «наконец-то смог почувствовать сострадание к окружающим и к самому себе». Томпсон подчеркивает, что это отнюдь не было развлечением и потребовало от него много работы, так что употреблять МДМА еще раз ради забавы он бы не стал.
Действительно, пациенты могут сталкиваться со сложными чувствами или негативными эмоциями, но исследования (на примере псилоцибина) показывают, что то, что в народе именуется «бэд трипом», ассоциировано с долгосрочным улучшением. То есть преодоление сложного опыта, в противоположность его прерыванию, дает лучшие результаты.
У клинических испытаний психоделических веществ есть отличительная черта, которая сильно усложняет их объективное изучение. Золотой стандарт для тестирования эффективности лекарств — слепые рандомизированные клинические исследования, то есть такие, в которых случайно разделяют в группы, получающие настоящее лекарство и плацебо. С психоделиками провести «ослепление» затруднительно: более 90% пациентов легко угадывают, достался ли им психоделик или нет.
В фармакологии эта проблема называется «функциональным расслеплением», и она действительно может исказить результаты эксперимента. То, что пациенты догадываются о том, что получили, и завышает эффект плацебо, и увеличивает различия между группами за счет эффекта ноцебо — те, кто получил «пустышку», расстраиваются, и это ведет к еще большему ухудшению симптомов. Соответственно, кажущаяся эффективность терапии из-за сочетания двух этих эффектов искусственно повышается.
Именно функциональное расслепление стало важной претензией к тем исследованиям, на основании которой эксперты FDA отказались зарегистрировать лечение ПТСР с помощью МДМА-ассистированной психотерапии, которую разрабатывает Lykos. Основатель компании Рик Доблин настаивает, что претензия не вполне адекватна, так как на использовании в исследовании инертного плацебо, вызывающего функциональное расслепление, настояло само агентство. А в Lykos предлагали другую схему. Так или иначе, альтернативные решения существуют.
Проблема расслепления возникает в фармакологии не только при тестировании психоактивных веществ, и за последние десятилетия появилось несколько стратегий, способных ее уменьшить. Например, иногда в качестве активного плацебо используется ниацин, который вызывает тошноту, а ее можно спутать с эффектами психоделиков. Другая стратегия подразумевает, что контрольная группа получает то же вещество, но в сильно меньшей дозе. Так, чтобы уже субъективно ощущаться пациентами, но еще не давать терапевтического эффекта. Ее подбор — непростая задача, но Доблин считает, что именно этот путь наиболее оптимален в случае психоделиков.
Существуют и такие подходы, где предлагается оценивать эффективность веществ в открытых исследованиях — например, есть свежий метаанализ, где психоделическую терапию сравнивали с лечением традиционными антидепрессантами. Он показал, что в неослепленных испытаниях у них примерно одинаковый эффект (следовательно, он есть). Есть и регуляторные сложности: никогда ранее FDA не приходилось оценивать эффективность фармакологического действия вещества в комбинации с психотерапией, которую в принципе сложнее формализовать и регулировать.
Так или иначе, тема психоделиков в терапии имеет сложную историю, накалена идеологически и поляризована — вещества прошли путь от крайне негативного медийного восприятия между 1960–2000 годами до осторожного признания их потенциала с 2006-го. Прямо сейчас исследования могут находиться в ловушке пузыря, раздутого усилиями медиа и индустрии. Легко обнаружить целый спектр радикальных точек зрения, от полной стигматизации, эксплуатации иррациональных страхов и неприятия до слишком завышенных ожиданий и восприятия психоделиков как панацеи. Ведущие исследователи предупреждают, что обе позиции, вероятно, неверны — у нас уже достаточно доказательств того, что терапевтический потенциал психоделиков не гипотетический, а вполне обоснован результатами контролируемых клинических исследований.
Однако будущее психоделиков в медицинской практике критически зависит как от усилий исследователей, так и от применения в реальной жизни. Критическое мышление, опора на научные данные и этический подход к коммуникации и популяризации — ключевые факторы для этой области. Неосторожность приведет к тому, что использование психоделиков снова уйдет в подполье — и несмотря на то, что научных данных об эффективности и безопасности, а также о рисках значительно больше по сравнению с прошлым веком, самолечение и подпольное использование могут навредить и самим пациентам, и всей индустрии.
Один из крупнейших экспертов в области психоделиков Дэвид Натт сравнивает их внедрение в практику с историей внедрения трансплантации почки: на раннем этапе такая процедура воспринималась как абсолютно невозможная, но в итоге стала рутинной и распространенной. Имплементация психоделической терапии требует аналогичной строгости и критического мышления — ведь мало кому пришло бы в голову пересаживать почку в подполье.
Марина Слащева
Intanto in un mondo parallelo (più equo e giusto)....
di Alberto Bradanini[i])
15 luglio 2026
1. Con una decisione senza precedenti, la Repubblica di Cuba ha lanciato un'invasione navale e aereo-trasportata contro gli Stati Uniti. L’offensiva tuttora in corso, che il governo cubano ha chiamato Operazione Rinsavimento Cerebrale (ORC) ha l’obiettivo di sostituire la classe dominante anglo-americana affetta dalla malattia degenerativa nota con il nome di Morbo di Trump con una nuova classe politica che organizzi il paese su basi diverse rispetto al passato. Secondo analisti di mainstream si tratterebbe di un’operazione di regime change, un tempo pratica diffusa da parte dell’impero Usa nei paesi dove elezioni politiche, minacce o corruzione non riuscivano a garantire un governo prono agli interessi imperiali invece che a quelli della popolazione locale.
Una volta che le ultime resistenze da parte del governo Usa saranno sbaragliate, la palingenesi toccherà la sfera dei diritti economici e della democrazia (affinché diventi effettiva e partecipata), oltre che l’insieme della politica interna e estera. Secondo Hombre Normal, il ministro cubano della Humanidad - i canoni della nuova impalcatura istituzionale saranno centrati sulla demolizione del potere plutocratico oggi incentrato sulle corporazioni private, quali strumenti di oppressione etica ed economica di un brutale imperialismo, e il recupero della centralità dello Stato nell’economia e nello sviluppo scientifico/tecnologico del paese, nel rispetto della Costituzione, della libertà di pensiero, religione, associazione, espressione e libera impresa.
Massima priorità sarà riservata allo sradicamento della povertà e dell’emarginazione sociale. Tutti dovranno avere un lavoro sufficiente per vivere e progredire. La proprietà privata sarà garantita e incentivata, affinché ogni famiglia, attraverso il lavoro, possa soddisfare le proprie necessità in funzione delle risorse pubbliche disponibili. Le grandi aggregazioni finanziarie e industriali oltre una certa soglia saranno però consentite solo se funzionali al benessere collettivo e sotto stretta sorveglianza dello Stato. I capitali potranno essere esportati solo sotto controllo dello Stato, e in ogni caso nel rispetto del Diritto Internazionale, della Carta delle Nazioni Unite, in condizioni di parità con le altre nazioni e di rispetto dei diritti e interessi altrui.
Il servizio sanitario sarà nazionalizzato e tutti i cittadini bisognosi potranno accedervi gratuitamente. Le risorse necessarie a tal fine proverranno dallo smantellamento delle grandi corporazioni farmaceutiche e delle 800 basi militari oggi attive in 80 paesi al mondo. Sarà in tal modo possibile, altresì, avviare la costruzione e ammodernamento delle infrastrutture pubbliche oggi fatiscenti o gravemente digradate.
2. Quanto alla politica estera, la nuova classe dirigente - selezionata sulla scorta di accertate competenze e della lealtà ai menzionati principi etici – dovrà rimuovere gli apparati militari e d’intelligence, smantellando Cia, Nsa e le altre agenzie palesi o segrete, sinora utilizzate per destabilizzare, provocare guerre, organizzare colpi di stato, pianificare aggressioni, omicidi mirati, sequestri di persone e via dicendo.
Un’altra priorità sarà la rivitalizzazione delle organizzazioni internazionali, in primis quelle della famiglia delle Nazioni Unite (ad es. l’OMC che Washington ha reso da anni inoperante perché disobbediente ai suoi ordini), che dovrà tornare a funzionare, come da statuto, per risolvere le controversie che sempre emergono tra sistemi economici).
Le convenzioni bilaterali o multilaterali, sia nel campo della sicurezza che in quello economico, tecnologico e culturale, che gli Stati Uniti hanno boicottato perché giudicate non convenienti ai fini di dominio, dovranno tornare a funzionare, nel rispetto degli interessi di tutti, della pace e della stabilità internazionale. Massima priorità verrà data al controllo e riduzione delle armi di distruzione di massa (nucleari, biologiche e chimiche), tramite il rafforzamento del regime internazionale di sorveglianza.
3. Nel contesto dell’Operazione Rinsavimento Cerebrale, il governo cubano ha sottolineato che occorrerà operare anche sul piano educativo, promuovendo l’alfabetizzazione politica presso il deculturato popolo Usa, stimolando la coscienza dei valori essenziali dell’essere umano socializzato. Saranno contrastati come nemici di classe i valori assolutizzanti del profitto e del disprezzo dei beni/interessi collettivi. L’acquisizione e l’uso personale di armi da fuoco saranno proibiti e pesantemente sanzionati. Lo Stato tornerà ad avere il monopolio dell’uso della forza. Sarà ampliata e tutelata la libertà di manifestazione pacifica prevista dalla Costituzione. L’attuale, truffaldino sistema elettorale statunitense, ideato per impedire ogni possibile alternativa e dialettica politica, sarà sostituito con un sistema proporzionale puro, che risponda alla volontà del popolo.
Le decisioni cruciali della vita del paese, come quelle su pace e guerra, non potranno essere adottate da un solo individuo, foss’egli anche il presidente, in quanto esposto, come nel caso attuale, a instabilità mentale, ricatti e corruzione. Esse saranno appannaggio di organi collegiali, Camera dei deputati e/o Senato.
Pensiero critico ed etica della socialità dovranno tornare centrali per consentire la rigenerazione dell’homo novus nordamericano, tenendo a mente le sofferenze a lungo patite sotto il tallone della deformazione mediatica e valoriale, dell’alienazione e dello sfruttamento.
Nelle parole del ministro cubano Hombre Normal, saranno immediatamente avviati progetti per presidiare il territorio, garantire la sicurezza delle persone e lottare contro ogni genere di violenza, delinquenza e uso di droghe, tenendo presente che tali mali sono il riflesso dell’emarginazione e della sottocultura. La lotta all’estrazione di risorse e lavoro da parte del ceto dominante globalista andrà a beneficio di 300 milioni di cittadini, ma anche degli stranieri legali (45 milioni) e illegali (10 milioni).
All’avvio dell’Operazione Rinsavimento Cerebrale, il presidente cubano, Miguel El Libertador, aveva dichiarato: "il popolo nordamericano è vissuto a lungo nell'inganno di essere governato dalla migliore democrazia del pianeta, mentre era chiaro anche alle montagne del Gran Canyon che si trattava di una plutocrazia malata, violenta e spietata”, aggiungendo: "Cuba non può restare a guardare oltre, mentre milioni di cittadini statunitensi sono oppressi, vedono diminuire le loro aspettative di vita e non hanno di che vivere ".
4. Secondo le ultime notizie, le forze cubane giunte sulle spiagge della Florida con barche da pesca riadattate, convogli di biciclette e colonne di automobili anni '50 ingegnosamente ammodernate, sono state accolte con tripudio e genuina riconoscenza dai cittadini nordamericani. Le truppe cubane hanno portato al seguito viveri, coperte e medicinali per i primi soccorsi a beneficio dei senza tetto, tossicodipendenti, disoccupati cronici e altri bisognosi. Si hanno notizie di gruppi spontanei di sostegno agli invasori, disoccupati, sottoccupati, sfruttati e neolaureati privi di prospettive (tra cui i portatori dell’impagabile debito studentesco, ora abolito).
In uno slancio reattivo, la cui ragione profonda si cerca tuttora di comprendere, diverse filiali di Starbucks sono state occupate e rinominate "People's Cafés" penalizzando il titolo a Wall Street, galvanizzando tuttavia milioni di lavoratori nelle piantagioni di caffè in Africa e Asia, oltre che in America Latina. Al momento, quale misura di confidence building i clienti ricevono caffè e cappuccini a gratis, in attesa della riorganizzazione dei rispettivi settori agricoli e della distribuzione, con atteso incremento dei salari delle maestranze.
Alla notizia dell’avvio dell’Operazione Rinsavimento Cerebrale, la Guardia Nazionale Usa, l’ICE (Immigration and Customs Enforcement) e i comandi di polizia in diversi stati hanno deciso di schierarsi dalla parte del popolo. A loro volta, le forze armate (Marines, Air Force e US Navy) - che in un primo momento avevano considerato l’impiego di testate termonucleari per polverizzare gli invasori sbarcati con le insidiose colonne di automobili d’epoca – si sono ribellate al Joint Chief of Staff, gen. Out of Mind, mettendosi agli ordini del col. Good Sense, autoproclamatosi difensore delle genti nordamericane.
All’annuncio pubblico che le forze cubane avevano preso possesso del Sud della Florida, il popolo nordamericano è sceso in piazza in ciascuno degli altri 49 stati dell’Unione, organizzando comitati di autogestione e di garanzia per formare il “governo provvisorio rivoluzionario dei Nuovi Stati Uniti d’America”, il cui avvio sarà garantito dalle truppe cubane fino al pieno insediamento delle nuove istituzioni. In attesa che la vita privata e pubblica possa essere riorganizzata sulla scorta dei principi diffusi da Radio Cuba Libre, il governo provvisorio ha statuito che “Il tallone di ferro” (Jack London, 1908) deve essere considerato libro costituzionale, rendendolo obbligatorio in ogni ordine e grado in seno al sistema educativo del paese.
Le prime elezioni libere ed eque saranno pertanto organizzate entro tre mesi, garanti le truppe cubane menzionate, mentre alle Nazioni Unite i leader mondiali non hanno nascosto la sorpresa che una piccola nazione come Cuba potesse esprimere un potere etico-militare di tale caratura, ottenendo risultati così strabilianti. “A questo punto, i tempi per una palingenesi mondiale – hanno osservato i pungenti diplomatici del Sud Globale in un incontro con gli intronati colleghi europei – sono dunque maturi".
Alla conferenza stampa, convocata in emergenza al Dipartimento di Stato, Marco el-Rubio non ha potuto trattenere i singhiozzi, mentre lo schermo dietro di lui proiettava immagini satellitari di truppe cubane che fumavano sigari a Central Park e passeggiavano applaudite sulla Fifth Avenue. "erano anni – ha egli tenuto a sottolineare – che mettevo in guardia di scavare trincee di difesa sulle spiagge di Miami, invece di perdere tempo con quella maledetta guerra contro l’Iran, dando retta a quel criminale squilibrato di Netanyahu, sebbene sotto altri aspetti essa abbia avuto le sue ragioni, perché abbiamo guadagnato una montagna di soldi in borsa!"
[i] Ex-diplomatico. Già Ambasciatore d’Italia in Cina (2013-15), Coordinatore del Comitato Governativo Italia-Cina (2007-09), Console Generale d’Italia a Hong Kong (1996-98), Consigliere Commerciale all’Ambasciata d’Italia a Pechino (1991-96), Ambasciatore d’Italia a Teheran (2008-12), attualmente Presidente del Centro Studi sulla Cina Contemporanea (Reggio Emilia, Italia). Alberto Bradanini è autore di diversi saggi e libri, tra cui “Oltre la Grande Muraglia” (2018); “Cina, l’irresistibile ascesa” (2022) e “Lo sguardo di Nenni e le sfide della Cina”
Além dos experientes Romelu Lukaku, Kevin De Bruyne e Thibaut Courtois – remanescentes da geração de ouro da Bélgica, que eliminou o Brasil nas quartas de final do Mundial da Rússia (2018), terminando em terceiro lugar – o técnico francês Rudi Garcia convocou jovens talentos. É o caso dos atacantes Jeremy Doku (Manchester City), Charles De Ketelaere (Atalanta) e Leandro Trossard (Arsenal).
The Pharaohs will beat it 👊#egyptnt#FIFAWORLDCUP pic.twitter.com/dRIK9R9gKq
— Egypt National Team (@EgyptNT_EN) June 6, 2026
Semifinalista da Copa Africana das Nações no ano passado, a seleção do Egito volta nesta edição, após ter ficado de fora da Copa do Catar (2018). A equipe é comandada há pouco mais de dois anos pelo técnico Hossam Hassan, ex-jogador e maior artilheiro do Egito, com 69 gols. Um dos objetivos de Hassan é assegurar uma classificação inédita ao mata-mata. Nas participações anteriores (1934, 1990 e 2018), os Faraós pararam na fase de grupos.
Encabeçando a lista de convocados está o atacante Mohamed Salah, de 33 anos, que deixou o Liverpool no último dia 24, após nove anos no clube. Outros destaques são o atacante Omar Marmoush (Manchester City), o meio-campista Mahmoud Trezeguet e o goleiro Mohamed El Shenawy (ambos do Al-Ahly).
Em meio a incertezas geradas pela guerra dos Estados contra o Irã, a delegação iraniana optou, após autorização da Fifa, por ficar hospedada em Tijuana (México), e não mais no Arizona (EUA), como previsto inicialmente. As partidas do Irã na primeira fase seguem programados para ocorrer nos EUA, nas cidades de Los Angeles (dois jogos) e Seattle (um),
A equipe Team Melli (time nacional na língua persa) é comandada desde 2023 pelo técnico Amir Ghalenoei, que conduziu o time às semifinais da Copa da Ásia no mesmo ano. Esta será a sétima participação – a quarta seguida - do Team Melli em Mundiais. Nas eliminatórias asiátias, os iranianos arremataram a vaga com a primeira posição no Grupo A: perderam apenas um de 16 jogos.
O destaque entre os convocados é o atacante Mehdi Taremi (Olimpyakus), de 33 anos, segundo maior artilheiro da seleção, com 57 gols – o primeiro foi o ex-jogador Ali Daei, com 198.
Representing vs England 🌿🇳🇿
— New Zealand Football 🇳🇿 (@NZ_Football) June 6, 2026
Watch live on FIFA+/DAZN and TVNZ 🎥 pic.twitter.com/TG1FlE650x
Fechando o Grupo G está a Nova Zelândia, classificada com cinco vitórias em cinco jogos – a maioria com goleadas - nas eliminatórias da Oceania. Será a terceira participação dos All Whites (apelido do time em referência ao uniforme todo branco) no torneio - as anteriores foram em 1982 e 2010.
À frente da equipe está o técnico Darren Bazeley, alçado a treinador da equipe principal em 2023, depois de alguns anos nas categorias de base. O jogador mais conhecido da equipe é o atacante Chris Wood (Nottingham Forest), de 34 anos, que será o capitão do time. Nas eliminatórias ele marcou nove gols.
Além dos experientes Romelu Lukaku, Kevin De Bruyne e Thibaut Courtois – remanescentes da geração de ouro da Bélgica, que eliminou o Brasil nas quartas de final do Mundial da Rússia (2018), terminando em terceiro lugar – o técnico francês Rudi Garcia convocou jovens talentos. É o caso dos atacantes Jeremy Doku (Manchester City), Charles De Ketelaere (Atalanta) e Leandro Trossard (Arsenal).
The Pharaohs will beat it 👊#egyptnt#FIFAWORLDCUP pic.twitter.com/dRIK9R9gKq
— Egypt National Team (@EgyptNT_EN) June 6, 2026
Semifinalista da Copa Africana das Nações no ano passado, a seleção do Egito volta nesta edição, após ter ficado de fora da Copa do Catar (2018). A equipe é comandada há pouco mais de dois anos pelo técnico Hossam Hassan, ex-jogador e maior artilheiro do Egito, com 69 gols. Um dos objetivos de Hassan é assegurar uma classificação inédita ao mata-mata. Nas participações anteriores (1934, 1990 e 2018), os Faraós pararam na fase de grupos.
Encabeçando a lista de convocados está o atacante Mohamed Salah, de 33 anos, que deixou o Liverpool no último dia 24, após nove anos no clube. Outros destaques são o atacante Omar Marmoush (Manchester City), o meio-campista Mahmoud Trezeguet e o goleiro Mohamed El Shenawy (ambos do Al-Ahly).
Em meio a incertezas geradas pela guerra dos Estados contra o Irã, a delegação iraniana optou, após autorização da Fifa, por ficar hospedada em Tijuana (México), e não mais no Arizona (EUA), como previsto inicialmente. As partidas do Irã na primeira fase seguem programados para ocorrer nos EUA, nas cidades de Los Angeles (dois jogos) e Seattle (um),
A equipe Team Melli (time nacional na língua persa) é comandada desde 2023 pelo técnico Amir Ghalenoei, que conduziu o time às semifinais da Copa da Ásia no mesmo ano. Esta será a sétima participação – a quarta seguida - do Team Melli em Mundiais. Nas eliminatórias asiátias, os iranianos arremataram a vaga com a primeira posição no Grupo A: perderam apenas um de 16 jogos.
O destaque entre os convocados é o atacante Mehdi Taremi (Olimpyakus), de 33 anos, segundo maior artilheiro da seleção, com 57 gols – o primeiro foi o ex-jogador Ali Daei, com 198.
Representing vs England 🌿🇳🇿
— New Zealand Football 🇳🇿 (@NZ_Football) June 6, 2026
Watch live on FIFA+/DAZN and TVNZ 🎥 pic.twitter.com/TG1FlE650x
Fechando o Grupo G está a Nova Zelândia, classificada com cinco vitórias em cinco jogos – a maioria com goleadas - nas eliminatórias da Oceania. Será a terceira participação dos All Whites (apelido do time em referência ao uniforme todo branco) no torneio - as anteriores foram em 1982 e 2010.
À frente da equipe está o técnico Darren Bazeley, alçado a treinador da equipe principal em 2023, depois de alguns anos nas categorias de base. O jogador mais conhecido da equipe é o atacante Chris Wood (Nottingham Forest), de 34 anos, que será o capitão do time. Nas eliminatórias ele marcou nove gols.
A group of three families, on behalf of their transgender children, and two transgender young adults, filed a lawsuit Tuesday in New York seeking to block a subpoena from the Justice Department for NYU Langone to release their medical records and other personal information to the government. The filing is only the most recent in a slate of lawsuits led by trans kids and their families across the country, from Maryland to California.
The timing of these lawsuits is notable as they come in and around Pride Month, a period intended for the celebration of queerness and to honor hard-won battles for social and legal acceptance. Instead, trans children, and their families, are living in fear and using time, energy and resources to protect themselves from the state for the perceived transgression of merely existing.
The timing of these lawsuits is notable as they come in and around Pride Month, a period intended for the celebration of queerness and to honor hard-won battles for social and legal acceptance.
The government’s objective in its subpoena, which bids hospital representatives to appear in court before a grand jury in June and present documents “sufficient to identify each patient” who as a minor received gender-confirming care of any kind dating back to 2020, appears to be twofold: to deny healthcare to trans kids, by, among other things, citing billing to insurance companies as “fraudulent”; and to intimidate healthcare providers from providing gender-confirming care to transgender patients at all.
This tactic appears to be working as trans healthcare centers and clinics around the country shutter, making care increasingly hard to access. “In addition to concerns about how the government might use private health information, parents said they fear that their children’s records will be held up as part of an investigation that ultimately aims to deny them medical treatment,” The New York Times reported Tuesday.
While the DOJ told the Times that it does not respond to requests for comment on grand jury subpoenas or activities, the Times also reported that “[t]he government has said it is acting on the behalf of patients and families as it investigates whether health providers and drug companies have illegally promoted off-label use of medications or used fraudulent billing practices to secure insurance coverage for gender-related treatments to minors.”
The DOJ has based its investigations into gender-confirming care for trans youth in the Northern District of Texas, which is home court for a notoriously reactionary and partisan chief district judge, Reed O’Connor, and therefore “a venue favored by conservatives,” Reuters explains. In the past, O’Connor has taken initiatives to quash legal recourse for the subjects of his rulings, such as Rhode Island Hospital, which has been treating trans minors. “He…issued an injunction claiming to prohibit the hospital from seeking relief in the federal courts that oversee Rhode Island under threat of contempt. And he barred the hospital from ‘aiding and abetting’ any other party that might ask for help from these courts, including the children whose rights will be trampled by disclosure of their records,” Slate reported in May.
In basing its investigation in the Northern District of Texas, the department can file requests for subpoenas — for medical records and private patient information in other states — in O’Connor’s court. This, as Slate reporting describes, is part of the DOJ’s wider attempt at “forum shopping key cases to MAGA judges across the country who are much more likely to reward underhanded tactics.” It’s a breach of the sanctity of state laws, variations of which have been an important part of this country’s legal framework.
The Justice Department has made the case that part of its investigation involves looking at trans healthcare providers’ use of off-label drugs, arguing this could be either fraudulent or illegal. Yet as the federal Agency for Healthcare Research and Quality explains, off-label use is both “legal and common.” (For instance, Trazodone, while originally intended to treat depression, is often prescribed for other conditions, such as insomnia, bulimia, alcohol dependence or diabetic neuropathy.)
This is all to say that this administration is not just failing to take care of our most vulnerable populations, but it is actively targeting them. The fact that vulnerable children and their families are compelled to sue the federal government in an effort to have their constitutional rights honored says everything we need to know about this current political landscape.
“Every week there’s something new,” one teenager targeted in the Rhode Island Hospital case, who was only identified by their first initial because their family has faced harassment and threats in the past, told WBUR. “One week, they try to ban care. Another week, you find out that they want to know your personal information.”
It is the job of any well-functioning democracy to protect children and other vulnerable groups. As a trans man, navigating the progressively hostile and reactionary medical, political and legal landscapes demands an enormous amount of energy, not to mention it produces a great deal of fear and anxiety — and I am in my 40s. I cannot imagine how much this state targeting of trans youth is derailing the lives of children who want and deserve nothing more than to simply be kids.
The post Kids should be allowed to just be kids. This Pride Month, that’s getting harder. appeared first on MS NOW.
This is an adapted excerpt from the May 31 episode of “Velshi.”
Just search “utility companies” under news, and you’ll find a familiar story playing out across the country: report after report of skyrocketing electric bills and mounting public anger with service providers. Out-of-control utility bills have become another aspect of the country’s affordability crisis, driven by an industry operating with too little accountability.
Retail electricity prices rose 7% in 2025 alone, part of a nearly 40% rise since 2021, which makes it the fastest period of electricity price growth on record. The average household’s monthly electric bill has climbed from roughly $121 in 2021 to $156 today, marking a nearly 30% increase that outpaces inflation.
In the words of the American Economic Liberties Project’s Matt Stoller: “Where’s all the f&$*#ing money going?”
Meanwhile, utility companies continue to ask regulators to let them charge even more money. In just the first three months of this year, utility companies sought approval for $9.4 billion in rate increases. That follows a record-setting 2025, when they requested $31 billion, more than double what they sought the year before.
According to the consumer advocacy group Powerlines, “Today, nearly 80 million Americans are struggling to pay their utility bills, forgoing basic expenses like food, education, and health care to keep their lights on.”
In the words of the American Economic Liberties Project’s Matt Stoller: “Where’s all the f&$*#ing money going?”
For their part, the utility companies will point to extreme weather, aging infrastructure, the transition to cleaner energy and now the enormous power demands of data centers. And while that is real, it doesn’t add up — and it hasn’t for years. We have been paying more for years.
The government has increased spending on the U.S. transmission system fivefold over the past two decades. But if all that money were actually fixing the grid, why do we keep hearing the grid is unreliable? Why do we keep hearing we need even more?
The answer lies in the utility business model, the part most people never hear about. Most people assume utilities work like ordinary businesses. They don’t. A regulated utility does not primarily make money by selling you electricity at a markup. Nearly every dollar it spends on operating costs is ultimately recovered from customers through rates approved by government regulators.
The real profits come from something else: capital investment.
When a utility builds a power plant, transmission line, substation or other major piece of infrastructure, regulators allow it to recover those costs from customers over decades.
On top of that, the utility earns a guaranteed return on the money it invested. And that return is not trivial; for most investor-owned utilities, it falls somewhere between 9.5% and 11%. Compare that with what you earn in a high-yield savings account today, which is around 4% if you’re lucky.
According to the Energy and Policy Institute, a watchdog group that calls for greater accountability in the utility sector, investor-owned utilities pocketed $244 billion in profit off customers from 2021 through 2024.
Here’s the breakdown of those costs, according to the group’s executive director: “If a customer has a $200 electric bill, something on the order of $30 isn’t paying for electric poles, or wires, or power plants. It’s paying a wealth transfer to Wall Street and the company’s executives.”
Now, it should be noted, this is an analysis that industry groups dispute. But consider the incentives that kind of business model creates. If you’re guaranteed a premium on every dollar you spend, what’s your next move? It is likely not fixing the grid or upgrading aging facilities; it’s spending more dollars.
Build more projects, deploy more capital. Whether those projects are the most efficient solution or even strictly necessary becomes a secondary concern.
That helps explain one of the strangest features of America’s electricity system. As Stoller puts it, utilities are “truly paid to fritter away money, to gold-plate and waste.” And, if that’s not bad enough, in some states these same utilities can spend your money on political activities.
According to the Energy and Policy Institute, in states where laws prohibit utilities from charging customers for political spending, consumers are saving hundreds of millions of dollars a year.
Meanwhile, you, the average customer, are sitting around believing that paying more will lead to a better grid. That is the implicit bargain behind every rate increase. Customers are told that higher bills today will lead to a more reliable system tomorrow. Yet the opposite complaint seems to be growing louder every year.
The federal organizations responsible for monitoring the nation’s electric system have repeatedly warned that large portions of the country face increasing blackout risks as power demand grows and existing infrastructure ages.
Ultimately, the problem is that the system rewards spending itself: A utility that finds a cheaper solution earns less, and a utility that spends billions building — not fixing — infrastructure earns more.
As Stoller puts it, “They are willing to waste $1,000 to send an extra $60 to shareholders.”
Many experts argue that one of the most effective ways to lower costs and improve reliability would be to build more high-voltage transmission lines connecting different regions of the country.
Think of the electric grid as a national marketplace. Some regions have abundant, inexpensive electricity. The Great Plains, for example, have some of the world’s best wind resources. The Southwest has enormous solar potential. Other regions, particularly dense population centers in the Northeast and parts of the Midwest, often face higher electricity costs and tighter supply constraints.
The obvious solution is to move more power between these regions. Done correctly, these projects can lower costs, improve reliability and make the entire system more resilient.
But that requires coordination. Large interstate transmission projects involve multiple states and multiple regulators, more oversight. And crucially, they don’t fit as neatly into the business model that rewards individual utilities for expanding their own assets.
As a result, utilities favor smaller local projects that are easier to approve, easier to build and guaranteed to generate shareholder returns.
Other countries have moved far more aggressively to build long-distance infrastructure capable of moving power across vast regions. Look at China, which has built more than 8,200 miles of high-voltage transmission lines in recent years. The U.S. has built a mere 375.
At this point, you may be wondering: Where are the regulators? After all, utilities don’t operate in a free market. Customers can’t simply switch providers when rates rise.
The entire justification for granting utilities monopoly status is that government regulators are supposed to act on behalf of the public. In theory, that’s the safeguard. In the real world, that has become part of the problem.
Consider a recent example in Pennsylvania. When the Pennsylvania utility PECO — a subsidiary of Exelon, the largest utility in the country — recently asked for a return of nearly 11%, far above the national average, it took the governor publicly shaming them to get it withdrawn.
Customers are told that higher bills today will lead to a more reliable system tomorrow. Yet the opposite complaint seems to be growing louder every year.
Democratic Gov. Josh Shapiro called PECO’s proposed rate hike “pure greed.” In response, PECO said in a statement that the company “shares Governor Shapiro’s concerns about affordability and remains focused on keeping customer bills as low as possible while continuing to invest in safe and reliable service.”
The rising costs led Shapiro to launch a new watchdog to scrutinize utility profits.
But critics argue that many of the state commissions that are supposed to oversee these utilities have been effectively captured. The revolving door between regulators and utility companies means that today’s watchdog can become tomorrow’s utility executive, and vice versa.
At the same time, utility companies are often permitted to contribute money to the campaigns of officials involved in overseeing them. The result is regulatory capture, with the system increasingly serving the interests of the companies rather than the ratepayers it was designed to protect.
That’s why the industry’s response to virtually every challenge sounds so familiar. Need to strengthen the grid against storms? More spending. Need to accommodate renewable energy? More spending. Need to support artificial intelligence data centers? More spending. Need to improve reliability? More spending. And systems rarely reform themselves when the people involved are benefiting from the status quo.
Most Americans don’t understand the mechanics of rate bases, transmission planning or regulatory capture. They don’t need to. What they understand is that their bills keep rising. They understand that every year seems to bring a new explanation for why prices have to go up again.
For much of the 20th century, utilities were largely run by engineers. Their mission was straightforward: keep the lights on. Today, the system is run by financial engineers focused on returns on their investments.
Allison Detzel contributed.
The post Americans’ electric bills are skyrocketing as utilities rake in record profits appeared first on MS NOW.
L'essentiel de l'actualité, passé au crible par les cinq plumes du Courrier. Dans votre boîte, chaque jour ouvré.
Gratuit. Vous restez libre de partir quand vous voulez.
JE M'INSCRIS lecourrierdesstrateges.frL'objectif central du rapport est la convergence des revenus moyens de tous les pays vers 5 000 euros par mois et par habitant d'ici 2100, dans la limite d'un réchauffement climatique de 1,8 °C. Le scénario repose sur des trajectoires de croissance différenciées : 0 à 0,5 % par an de croissance du PIB par habitant dans les régions les plus riches (Amérique du Nord, Océanie, Europe), 3 à 4 % par an en Afrique subsaharienne et en Asie du Sud et du Sud-Est. Thomas Piketty qualifie lui-même cette vision d'« utopique ».
L'instrument financier du plan est un Fonds pour la justice mondiale (Global Justice Fund), dont les dépenses représenteraient en moyenne 10,3 % du PIB mondial par an entre 2026 et 2060. Le rapport situe lui-même l'ordre de grandeur : l'aide publique au développement et les budgets cumulés de l'ONU, du FMI et de la Banque mondiale représentent aujourd'hui moins de 0,4 % du PIB mondial. La répartition se ferait par tête : l'Afrique subsaharienne recevrait jusqu'à 8,8 % de son PIB, l'Europe 2,5 %, l'Amérique du Nord 2,2 %. Côté recettes, les pistes évoquées comprennent un impôt sur le patrimoine pouvant atteindre 20 % sur les fractiles supérieurs et une imposition des très hauts revenus pouvant atteindre 90 % — taux mentionnés par la presse de synthèse, le détail des barèmes figurant dans le corps du rapport. Le plan inclut par ailleurs une réduction drastique des énergies fossiles, une « sobriété ciblée » dans certains secteurs et une évolution des habitudes alimentaires. Dans un entretien accordé à Outlook Business, Thomas Piketty présente la taxation des plus riches à l'échelle mondiale comme « la forme la plus évidente de réparations ».
Les auteurs revendiquent la cohérence interne du scénario : les quatre volets — redistribution mondiale, réforme de l'ordre financier international, transformation des systèmes énergétiques, évolution des modes de consommation — sont présentés comme techniquement compatibles entre eux et avec les limites planétaires. Le rapport se présente comme un cadre de référence pour les débats à venir, non comme un programme de gouvernement.
La newsletter vous donne le matin. Le fil vous donne l'instant.
Gratuit, et en continu.
REJOINDRE LE FIL t.me/resterlibreLes objections que ce type de plan rencontre dans la tradition économique libérale sont anciennes et documentées. Elles portent sur trois points. Le premier est informationnel : depuis l'article de Friedrich Hayek « L'utilisation de la connaissance dans la société » (1945), cette tradition soutient qu'aucune instance centrale ne dispose de l'information nécessaire pour fixer des trajectoires de croissance par région sur soixante-quinze ans, l'information pertinente étant dispersée entre les acteurs et révélée par les prix. Le deuxième est incitatif : une imposition des hauts revenus à 90 % et du patrimoine à 20 % modifie les comportements d'épargne, d'investissement et de localisation des assiettes ; les estimations d'élasticité divergent fortement entre les travaux proches du World Inequality Lab et ceux d'inspiration libérale, sans qu'un consensus empirique existe à ces niveaux de taux, qui n'ont été observés durablement dans aucune économie ouverte récente. Le troisième relève de l'économie politique : un fonds disposant de 10,3 % du PIB mondial — soit, à titre de comparaison, environ vingt-cinq fois les flux institutionnels internationaux actuels — pose la question de l'institution qui le percevrait, l'allouerait et le contrôlerait ; l'école dite du choix public soutient que les administrateurs d'un tel fonds poursuivraient aussi des intérêts propres, et le bilan contrasté de l'aide au développement existante, documenté notamment par les évaluations indépendantes des agences elles-mêmes, est régulièrement invoqué à l'appui de cette réserve.
Verhaeghe BriefingEric Verhaeghe
À ces objections, les auteurs du rapport répondent par l'argument climatique — les limites planétaires rendraient la croissance indéfinie des pays riches matériellement impossible, ce qui déplacerait le débat de l'opportunité vers la répartition — et par l'argument historique : les taux marginaux supérieurs à 90 % ont existé aux États-Unis entre 1944 et 1963, sans effondrement de l'économie américaine. Les économistes libéraux contestent la transposition : économies fermées d'après-guerre, assiettes étroites, niches nombreuses, et mobilité des capitaux sans commune mesure avec celle de 2026.
Deux grands formats par jour. Les cinq plumes du Courrier. La série Sécession, le dimanche.
Le monde commente. Vous, vous comprenez.
S'ABONNER lecourrierdesstrateges.frTrois questions restent ouvertes à la lecture du document. Le consentement démocratique, d'abord : le scénario suppose que les électorats des pays riches acceptent durablement une croissance par habitant comprise entre 0 et 0,5 %, soit un niveau inférieur à celui qui a accompagné, en France, les tensions sociales et budgétaires de la dernière décennie ; le rapport ne décrit pas le mécanisme politique de ce consentement. L'architecture institutionnelle, ensuite : ni l'organe de perception des taxes mondiales, ni la juridiction compétente en cas de refus d'un État, ne sont spécifiés à ce stade. La trajectoire de transition, enfin : les effets sur l'emploi, les retraites et la dette des pays riches d'une croissance quasi nulle maintenue pendant trente-cinq ans ne font pas l'objet d'un chiffrage détaillé dans les documents de synthèse publiés.
Le rapport est public et consultable en ligne. Sa traduction politique, à ce jour, ne figure dans aucun programme de gouvernement.
Un média libre vit de ses lecteurs. Un pourboire ponctuel, sans compte ni engagement, quand le cœur vous en dit.
Vous donnez ce que vous voulez. Vous restez libre.
LAISSER UN POURBOIRE merci !
L'essentiel de l'actualité, passé au crible par les cinq plumes du Courrier. Dans votre boîte, chaque jour ouvré.
Gratuit. Vous restez libre de partir quand vous voulez.
JE M'INSCRIS lecourrierdesstrateges.frBitcoin a cassé vendredi le seuil des 60 000 dollars, à 59 156 dollars en séance, effaçant environ 84 milliards de dollars de capitalisation en une journée. L'once d'or s'échangeait mardi à 4 527 dollars, soit environ 3 881 euros, en repli d'environ 6 % sur ses sommets de mai. Le conseil des gouverneurs de la BCE se réunit jeudi 11 juin, et les marchés anticipent une hausse de 25 points de base. Pendant ce temps, le service de déclaration des revenus a fermé sa dernière échéance le 4 juin. Je reprends ces dossiers un par un, dans l'ordre où ils engagent votre argent.
La newsletter vous donne le matin. Le fil vous donne l'instant.
Gratuit, et en continu.
REJOINDRE LE FIL t.me/resterlibreLes ETF Bitcoin au comptant ont clôturé mai avec 2,3 milliards de dollars de sorties nettes, le pire mois de 2026 — ce sont les institutionnels qui allègent, pas les détenteurs de long terme. Ma lecture n'a pas changé depuis la doctrine Barbell publiée le mois dernier : une chute de 30 à 50 % sur la poche risquée n'est pas un signal de vente, c'est le prix d'entrée que vous avez accepté en signant pour cette poche. Si votre allocation cible — je préconise 10 % du patrimoine financier, pas davantage — n'est pas encore constituée, les tranches mensuelles d'achat programmé (le DCA, achat fractionné qui lisse votre prix d'entrée) continuent : un Bitcoin à 59 000 dollars abaisse mécaniquement votre coût moyen. Et je le redis : au-delà de 5 000 euros, stockage sur hardware wallet personnel — un boîtier physique chiffré type Ledger ou Trezor — jamais sur une plateforme centralisée. La suite de cet article explique pourquoi cette discipline vient de prendre une dimension nouvelle.
Le Courrier des StratègesRédaction
Le repli de l'or depuis ses sommets de mai ne change rien aux trois forces qui le portent : les achats des banques centrales du Sud Global, la défiance croissante envers les avoirs en dollars gelables, et des déficits occidentaux sans perspective de correction à dix ans. Aucune ne s'est éteinte cette semaine. Pour qui n'a pas complété son allocation — je préconise 30 % du patrimoine en or physique, lingots et pièces standard, stockés hors du système bancaire — la règle des tranches mensuelles s'applique, et une correction est une occasion d'accélérer, pas d'attendre. L'argent métal, lui, évoluait autour de 75 dollars l'once sur le COMEX au 1er juin — une trajectoire spectaculaire, qui appelle une mise en garde plutôt qu'un emballement : la volatilité de l'argent est environ le double de celle de l'or, sa demande est pour moitié industrielle donc cyclique, et les primes sur les pièces sont élevées à l'achat comme à la revente. Je préconise de le traiter en satellite : pas plus d'un cinquième de votre poche métaux, le cœur reste l'or.
Deux grands formats par jour. Les cinq plumes du Courrier. La série Sécession, le dimanche.
Le monde commente. Vous, vous comprenez.
S'ABONNER lecourrierdesstrateges.frLa déclaration des revenus est close depuis le 4 juin pour les départements 55 à 976. Deux choses restent ouvertes. D'une part, le formulaire en ligne reste accessible jusqu'au 25 juin pour corriger une déclaration déjà déposée. D'autre part, l'échéance mensualisée de taxe foncière tombe le 15 juin. Profitez de la fenêtre de correction pour vérifier un point que la moitié des lecteurs qui m'écrivent négligent : les formulaires 3916 et 3916-bis, qui déclarent les comptes ouverts, utilisés ou clos à l'étranger — y compris les comptes d'actifs numériques et les comptes de paiement type néobanques. L'omission coûte 750 euros par compte et par an, portés à 1 500 euros au-delà de 50 000 euros d'encours.
Un média libre vit de ses lecteurs. Un pourboire ponctuel, sans compte ni engagement, quand le cœur vous en dit.
Vous donnez ce que vous voulez. Vous restez libre.
LAISSER UN POURBOIRE merci !Depuis l'entrée en vigueur du volet français de la directive DAC8, les prestataires de services sur crypto-actifs opérant en France transmettent à la DGFiP l'identité de leurs clients et le détail de leurs transactions — montants bruts, nature des actifs, nombre d'opérations. L'administration n'a plus besoin de vous demander : elle sait, ou saura dans les douze mois. J'en tire deux conséquences pratiques. La première : la fenêtre de correction du 25 juin est le moment de régulariser proprement une omission, avant que la relance ne soit automatisée. La seconde : l'autoconservation — vos clés, votre boîtier, hors plateforme — n'est pas une coquetterie de militant, c'est la seule architecture où votre patrimoine numérique ne dépend ni d'un gel réglementaire, ni d'une faillite d'intermédiaire. La déclaration reste obligatoire ; la dépendance, non.
Rappel de ce qui a déjà eu lieu : la loi de finances pour 2026 a porté les prélèvements sociaux sur les revenus du capital de 17,2 % à 18,6 %, via une CSG patrimoine passée de 9,2 % à 10,6 %. La « flat tax » sur vos dividendes, intérêts et plus-values n'est donc plus de 30 % mais de 31,4 %. Des amendements prévoient déjà une CSG à 11,2 % en 2027, soit 19,4 % de prélèvements sociaux et un prélèvement forfaitaire global à 32,2 %. Ajoutez la quarantaine de milliards d'euros que le budget 2027 devra trouver, la taxe nouvelle sur les holdings patrimoniales et la contribution sur les hauts revenus prorogée tant que le déficit dépasse 3 % du PIB, et la direction est lisible sans modèle économétrique : l'assiette la plus commode est l'épargne déclarée, domiciliée en France, et immobile. C'est précisément la zone médiane que la doctrine Barbell vous recommande de quitter — fonds patrimoniaux diversifiés, assurance-vie en unités de compte, obligations souveraines européennes. Le mouvement de sortie progressive engagé sur douze mois garde toute sa pertinence ; la trajectoire fiscale lui en ajoute.
Le taux du Livret A sera révisé au 1er août, sur décision prise mi-juillet après l'inflation de juin. La formule donnerait entre 1,6 % et 1,8 %, le LEP suivant vers 2,8 % — mais le ministre conserve le pouvoir d'y déroger, et il en a déjà usé. Mon cadre ne varie pas : le Livret A est une poche de précaution — trois à six mois de dépenses courantes, défiscalisées et liquides — pas un placement. À 1,5 % servi face à une inflation qui remonte, son rendement réel est nul ou négatif ; son seul mérite est d'échapper aux 18,6 % qui frappent tout le reste. C'est un coffre à outils, pas un moteur.
L'euro a fluctué entre 1,1523 et 1,1664 dollar cette semaine, et la décision de jeudi peut le raffermir encore. Conséquence mécanique pour vous : un euro plus fort abaisse temporairement le coût de vos achats d'or (libellé en dollars) et de vos devises de réserve. La poche multi-devises que je préconise — 5 % du patrimoine, répartis entre franc suisse, dollar canadien et yen — se constitue en quelques jours sur un compte multi-devises type Wise ou Revolut. Sa fonction n'est pas le rendement : c'est votre option de réallocation rapide si l'euro venait à connaître une tension violente.
Cet article n'est pas un conseil en investissement personnalisé. Les pourcentages indiqués sont des préconisations pour un cas type — adaptez-les à votre âge, votre situation familiale et votre fiscalité, et passez par un conseiller en gestion de patrimoine indépendant, un CGPI qui ne perçoit aucune rétrocommission des produits qu'il recommande, avant toute mise en œuvre d'envergure.
À 1,5 % servis sur le livret et 18,6 % prélevés sur tout le reste, l'écart entre ce que l'État vous sert et ce qu'il vous prélève n'est plus une anomalie de conjoncture. C'est une politique. Votre allocation est la seule réponse qui ne se vote pas.
A violência política de gênero segue sendo uma das principais barreiras à participação das mulheres na vida pública. Segundo levantamento do Instituto Alziras, 92% das pessoas acusadas por esse tipo de violência são homens, evidenciando a desigualdade que ainda marca os espaços de poder.
Em ano eleitoral, esses ataques ganham destaque nas redes sociais e espaços de poder, com as mulheres e pessoas LGBTQIA+ entre os principais alvos. Ainda assim, são elas que continuam construindo projetos políticos comprometidos com uma sociedade mais justa, igualitária e inclusiva, a exemplo da deputada federal Erika Hilton e da vereadora Amanda Paschoal (PSOL-SP), que, mesmo sendo constantemente alvo de transfobia e violência política, atuam em temas de grande apelo popular e que mobilizam diretamente o debate público nacional, como a proposta pelo fim da escala 6×1.
Neste episódio do Pauta Pública, Andrea Dip conversa com Paschoal sobre os desafios da participação política em tempos de avanço da extrema direita. A partir de sua própria experiência como alvo de violência política, Amanda analisa o papel das fake news, a lentidão das instituições na responsabilização dos agressores e os riscos desta realidade para a democracia.
“As candidatas agora vão sofrer com as mentiras, com as fake news e com a misoginia, com a violência de gênero que é tão presente na nossa sociedade e tão explorada pela extrema direita”, afirma.
Confira os principais trechos da entrevista e ouça o podcast abaixo.
Qual é sua trajetória na vida e como você entrou para a política?
Eu nasci no extremo sul de São Paulo, perto do Grajaú. Cresci em Aracaju (SE) e volto para São Paulo com 18 anos. Através das experiências profissionais que tive aqui na cidade, que foram sempre subempregos, e também através de contatos que eu fui criando de redes de afeto e redes de militância, eu chego até o ativismo.
Eu cheguei até a militância através da educação popular quando ingressei num cursinho popular preparatório para o Enem, para vestibulares, que é o cursinho Transformação, ainda está em curso. Eu participei desse projeto no projeto piloto e acho que eu fiquei uns quatro meses de agosto até dezembro e aí eu ingresso na universidade, em gestão de turismo no Instituto Federal de São Paulo (IFSP) e sigo nesse coletivo na construção dando suporte para construção e para a manutenção do próprio coletivo e lá eu construí também outro coletivo, que é o TRANSarau, que é um coletivo de arte e depois surgiu uma possibilidade de trabalhar com a Érika Hilton.
Comecei primeiramente na recepção do mandato dela e fazendo as reuniões de articulação política e depois de eu assumi a agenda dela e me tornei a sua principal assessora, em 2021, logo quando ela se elege para vereadora, como a mulher mais bem votada do país e aí passamos para a campanha de deputada federal e vou com ela pra Brasília. Aí chegam pautas importantíssimas como a pauta do fim da 6×1, que chegou através do Rick Azevedo, e é um grande sonho realizado para toda a sociedade brasileira e um direito dos trabalhadores que vai ser alcançado.
E aí, quando chegou o final de 2023 para o começo de 2024, surgiu a necessidade da formação de uma nova figura política, de uma nova liderança para tocar o município, que ficou descoberto por uma travesti, no caso, porque a Erika foi para Brasília. E aí ela me fez a proposta. Eu aceitei. Foi um desafio muito grande, mas que recebi com muita honra e com muita responsabilidade, por poder estar à frente desse projeto e dar continuidade ao legado tão incrível que ela construiu aqui na Câmara.
Junto com o Suplicy, ela esteve à frente da Comissão de Direitos Humanos. Foi a primeira a propor e presidir uma CPI [Comissão Parlamenar de Inquérito] para investigar a violência contra pessoas trans aqui em São Paulo. Depois veio a campanha, que foi muito intensa, foram 50 dias, mas uma campanha muito gostosa de fazer. Por mais desgastante que seja rodar São Paulo inteira, foi muito importante ver o reconhecimento e a receptividade das pessoas para uma nova liderança trans ocupar esse cargo. Aí tivemos a eleição, com esse sucesso e esses números que foram realmente muito impressionantes, mas ainda com muitos desafios.
O episódio de nomeação da Erika Hilton para a presidência da Comissão de Defesa dos Direitos da Mulher na Câmara dos Deputados, no dia 11 de março, foi algo extremamente importante e simbólico. Ao mesmo tempo, essa nomeação despertou muito ódio e violência, não apenas por parte do pessoal de sempre, mas também de mulheres cisgênero. Como você avalia esse momento e essas reações?
Eu acho que a Erika foi muito corajosa e muito necessária ao pleitear esse posto. Ela já era vice-presidenta da comissão na composição do ano passado. Todo esse ódio direcionado a ela é reflexo de uma construção social que explora e capitaliza o ódio contra pessoas trans e travestis.
Quando homens ocuparam a presidência da comissão, não houve essa mobilização nem esse nível de violência. Foi um ódio que mobilizou setores da sociedade e que, inclusive, colocou novamente em risco as pessoas trans que estão na ponta. Acho que esse é um fator importante.
A Erika foi muito desrespeitada e muito violentada por ocupar esse cargo. E isso acontece apesar do trabalho que ela desenvolve. Pela avaliação dos próprios projetos apresentados por ela sobre a pauta das mulheres em Brasília, 26 propostas, ela é a deputada federal que mais apresentou iniciativas voltadas às mulheres.
Não podemos separar ou considerar menos humana e menos digna de ocupar um espaço de poder uma pessoa unicamente por sua identidade de gênero. Acredito que a parte mais tensa desse embate já tenha passado, mas o problema continua. Esse é um tema do qual os setores da extrema direita sempre tentarão tirar proveito político, justamente porque conseguem capitalizar o fato de a Erika ser uma travesti ocupando esse posto.
A estratégia é tentar deslegitimar o trabalho dela, questionar sua capacidade de conduzir os trabalhos da comissão e, em alguns casos, até impedir que ela desenvolva plenamente suas atividades à frente de uma comissão tão importante para as mulheres do país.
Por outro lado, toda essa repercussão também trouxe visibilidade para a própria comissão. Muita gente sequer sabia da existência dela e passou a conhecê-la. Talvez isso permita mobilizar mais pessoas em torno de um trabalho que a Erika sempre realizou com excelência em Brasília, independentemente da comissão em que atuou.
Tenho certeza de que ela conseguirá desenvolver um bom trabalho, apresentar pautas importantes, defender bons requerimentos e seguir lutando pela vida, pela dignidade e pelos direitos das mulheres, meninas e crianças do nosso país.
Sobre o feminismo radical, retomando a questão das feministas que se posicionam contra a presença de mulheres trans nesses espaços, eu considero isso um grande desserviço. Vimos, por exemplo, a autora de Harry Potter [J. K. Rowling] financiar, no Reino Unido, ações para impedir que pessoas trans fossem reconhecidas como mulheres.
Toda essa agenda desumaniza pessoas trans. Enquanto vemos uma população extremamente vulnerabilizada e precarizada, uma parcela do feminismo dedica sua energia a combater uma diferença dentro da pluralidade do que significa ser mulher. Ao fazer isso, acaba se aliando ao patriarcado e ao fundamentalismo, forças que nos colocam abaixo da condição de humanidade.
Quando levantam essa bandeira, acabam se somando às mesmas estruturas que fazem mulheres cis e trans enfrentarem, até hoje, realidades marcadas pela violência e pela desigualdade.
Você mencionou a importância de responsabilizar quem pratica violência política. E essa responsabilização parece ser uma estratégia que a extrema direita utiliza com frequência, acionando a Justiça constantemente. Ao mesmo tempo, muitas vezes quem sofre violência política encontra dificuldades para obter respostas das instituições. Você mesma foi alvo desse tipo de violência e buscou responsabilização. Como avalia esse cenário?
Olha, tem um dado importante: na violência política de gênero, 92% dos acusados são homens [segundo levantamento do Instituto Alziras]. Então, a gente tem um ambiente muito hostil para as mulheres na carreira política. E, na verdade, é um ambiente hostil para as mulheres em todos os espaços da sociedade brasileira. Ao mesmo tempo, existe uma morosidade muito grande das instituições responsáveis por punir essas pessoas.
Foi o caso do próprio Marçal. Tudo bem que foi uma violência contra outro homem, mas ainda assim uma violência política contra um candidato. Teve também o governador Tarcísio, que divulgou uma fake news no próprio dia da eleição, dizendo que os presidiários votavam no Boulos. E a gente vê uma série de situações acontecendo sem que haja punição adequada.
Foi o que aconteceu comigo. No primeiro dia da primeira sessão plenária da Câmara Municipal, o Pavanato [Lucas Pavanato (PL/SP)] cometeu transfobia contra mim. Ele me chamou de homem durante a sessão. Eu acionei tanto o Ministério Público quanto a Corregedoria. A Corregedoria sequer admitiu o processo.
Teve ainda uma situação bastante intrigante: o relator da Corregedoria responsável pelo caso, que também é do PL, utilizou inteligência artificial para elaborar o relatório que recomendava a inadmissibilidade da minha denúncia.
Já o Ministério Público alegou que a questão não era de sua competência e que deveria ser tratada pela própria Câmara, por meio da sua instância parlamentar. Pode até ser um protocolo institucional, mas isso revela um problema muito grave.
Nós precisamos pensar em estratégias para dar mais rapidez à resolução desse tipo de violência. Mulheres — especialmente as candidatas que disputarão as próximas eleições — vão sofrer com mentiras, fake news, misoginia e violência de gênero, que são tão presentes na nossa sociedade e tão exploradas pela extrema direita.
Hoje, essas práticas acontecem sem a devida responsabilização. As punições, quando existem, são quase simbólicas. Não têm o peso que deveriam ter.
Vi briffo sul sudamerica – la mia vignetta per Il Fatto Quotidiano oggi in edicola!
#minetti #uruguay #satira #vignetta #natangelo
L'articolo Sudamerica proviene da Il Fatto Quotidiano.
A Lea Melandri, scrittrice, intellettuale e femminista, è dedicata la raccolta firme “Dire grazie a Lea” per chiedere che le venga assegnato il contributo economico vitalizio previsto dalla Legge Bacchelli a favore di persone che si sono distinte per meriti eccezionali nei campi della cultura, delle arti, della ricerca scientifica e dell’innovazione ma si trovano in condizioni di particolare ristrettezza.
“Lea Melandri ha dedicato la sua vita al movimento femminista, alla giustizia sociale, alla liberazione di donne e di uomini. Lo ha fatto con il suo attivismo, con il suo pensiero, con la sua scrittura. I suoi testi teorici, spesso tradotti all’estero, sono oggi considerati manifesti del femminismo italiano e riferimenti imprescindibili nello studio dell’oppressione di genere. Oggi anziana e indigente, rischia di non avere i mezzi per curarsi. Il vitalizio sarebbe il dovuto riconoscimento materiale da parte della Repubblica nei confronti di una vita spesa per cause giuste e per un’opera che oggi è patrimonio della cultura italiana”, si legge nell’appello del Comitato promotore. Lanciato a metà maggio, l’appello è stato già sottoscritto da circa 150 associazioni e 5mila persone sul sito.
Nata in una famiglia mezzadrile della Romagna più povera degli anni Quaranta del secolo scorso, Lea Melandri ha percorso il suo lungo cammino lontano o al margine dei luoghi dove il prestigio si concretizza in denaro o potere fin da quando, nel 1967, in fuga da un matrimonio forzato che verrà annullato molti anni dopo, approda a Milano dove incontra il movimento non autoritario degli insegnanti nell’inizio del lungo Sessantotto e, di lì a poco, il movimento femminista. Le sue origini e la sua vicenda biografica da sempre nutrono il suo pensiero teorico e la sua pratica politica nella convinzione, maturata proprio grazie al femminismo, che un cambiamento nei rapporti di potere possa essere ottenuto solo indagando i nessi tra la vita intima e quella sociale e restituendo un significato politico a quello che è sempre stato posto al di fuori della storia, come le relazioni tra donne e uomini, la sessualità, gli affetti familiari, la maternità e l’essere figli e figlie.
“Io vengo dalla povertà e non ho mai avuto niente. Tutto quello che ho fatto nella vita è stato dedicarmi al femminismo. Questo Lea me l’ha detta più di una volta – racconta Riccardo Burgazzi, fondatore di Prospero editore, al ilfattoquotidiano.it, che coordina la campagna. – “Ed è proprio per il femminismo, e naturalmente per i libri, che l’ho conosciuta. Poi a gennaio, parlando di lei con Giuseppe Mazza e riportandogli questo stesso incipit, lui ha commentato ‘andrebbe ringraziata per questo: probabilmente avrebbe diritto alla Bacchelli’. Ecco, questa è l’origine della campagna “Dire grazie a Lea”, che oggi accompagna la candidatura che a inizio maggio è stata presentata ufficialmente alla presidenza del Consiglio dei Ministri. Speriamo di riuscirci, tutte insieme. Sarebbe un bel modo di dire grazie: non solo a una persona, ma a una storia e a un’idea migliorativa della società”, commenta Burgazzi. Tra le scrittrici e scrittori che hanno beneficiato del vitalizio vi sono Alda Merini, Aldo Braibanti, Gavino Ledda, Dario Bellezza, Daniele Del Giudice e Valentino Zeichen.
L’attività pubblicistica di Lea Melandri prosegue ininterrotta dal 1977, anno in cui esce “L’infamia originaria. Facciamola finita con il cuore e la politica”, tradotto poi all’estero e considerato oggi un manifesto del pensiero femminista italiano degli anni Settanta. Nel libro confluiscono gli articoli pubblicati su “L’erba voglio” (1971–1977), rivista ideata e diretta da lei insieme con lo psicanalista Elvio Fachinelli, che si offre come spazio di analisi teorica sulle molteplici declinazioni del pensiero e delle pratiche antiautoritarie (l’edizione per Manifestolibri del 2018 ha la prefazione di Angela Azzaro).
L’elenco complessivo delle opere di Lea Melandri è disponibile insieme alla sua biografia sul sito della campagna. Per conosce la sua attività è possibile anche riferirsi al sito ww.archiviodilea.it, dove sono raccolte, tra l’altro, registrazioni audiovisive di suoi interventi pubblici.
Vari riconoscimenti simbolici all’impegno di una vita sono arrivati nel corso degli ultimi decenni. Nel 2009 ha ricevuto la cittadinanza onoraria di Carloforte (Sulcis), dove nel 1975 ha organizzato la prima vacanza femminista in Italia e che da allora frequenta per le vacanze estive. Nel novembre 2012, il Comune di Milano, su proposta di Anita Sonego, le ha attribuito l’Ambrogino d’oro. Nel 2025 ha ricevuto il Premio Niccolini come «figura di intellettuale che attraversa i campi del sapere e dell’impegno, ineludibile punto di riferimento del pensiero femminista e della sua alterità». Il 10 giugno di quest’anno, la Lefebvre Giuffrè Edizioni premierà Lea Melandri per la comunicazione sociale sul tema del contrasto alla violenza di genere.
L'articolo “Dire grazie a Lea”: raccolta firme per chiedere di assegnare il contributo della legge Bacchelli a Melandri proviene da Il Fatto Quotidiano.
Login